Несмотря на жаркие возражения папеньки, я-таки всучила ему конверт с ассигнациями. Правда, Георгий Александрович безапелляционно заявил, что к моим деньгам и не притронется, оставит мне на приданое.
Я же не стала с ним спорить. Иначе вовсе вернёт и от новых конвертов откажется.
Глянув в окно, я заторопилась. Сумерки ещё не наступили, но солнце неуклонно катилось к линии горизонта:
— Мне пора, папенька. Дмитрий Александрович настоятельно просил вернуться до темноты, да и в баньку хочется успеть.
Георгий Александрович вздохнул, но спорить не стал. Только ссутулился, став ещё пониже ростом.
— Провожу тебя, дочка, — произнёс грустно.
Я не стала с ним спорить.
Сунула книгу под мышку, взяла узелок, и мы вдвоём направились вниз по скрипучей лестнице. Георгий шёл впереди, я следом, но на полпути он вдруг остановился и обернулся.
— Неправ я был, Оленька, — сказал тихо, едва не прошептав. — Прости старика глупого. Тебе эта служба в доме его превосходительства идёт исключительно на пользу. Наконец-то в твоих глазах я вижу жажду жизни, а не отчаяние с безнадёгой. Красавицей стала. Румяная, здоровая…
Он осёкся, глядя на меня влажными глазами, но всё же сумел закончить фразу:
— Вся в матушку.
Я порывисто обняла его, чувствуя как слова встают в горле плотным комом. Хоть мы и знакомы меньше двух недель, но чем дольше я его знаю, тем сильнее размываются границы.
Папенька он мой.
Самый настоящий.
И позабочусь я о нём, как о родном.
«Сперва его жизнь устрою, а потом уже и о себе подумаю, — решила я, и на душе приятно потеплело. — Первым делом — новая квартира, потом одёжку справим хорошую, а после и женщину ему найдём добросердечную и заботливую. Иначе он один зачахнет.»
Мы уже спускались на крыльцо, когда с улицы донёсся встревоженный голос Агафьи Захаровны:
— Георгий Александрович! Георгий Александрович!
Рядом с румяной соседкой я снова заметила ту дородную мещанку. Та, завидев папеньку, взмолилась:
— Георгий Александрович, подсобите, ради бога!
— А что случилось-то, Пелагея Семёновна? — спросил тот, подходя ближе.
— Да подвал у нас! — запричитала мещанка. — Уже сутки там что-то шуршит и бренчит. Сперва уж решила, что крысы, но разве они так шумят? А я до смерти боюсь этой живности! Гляньте, пожалуйста, может пёс бездомный пробрался?
— Отчего ж не подсобить, коль могу быть полезен, — кивнул Георгий.
Мне бы уйти, но интуиция неприятно кольнула под рёбрами.
— Папенька, — прошептала я, положив руку ему на плечо. — Может, не надо, а? Авось там не зверь, а человек нехороший? Бродяга какой? Они же селятся в подвалах от безысходности. Давайте лучше позовём околоточного?