«Ну как так? — мысли хаотично мелькали в голове, не желая выстраиваться в убедительную и логичную цепочку. — Почему я — самодостаточная, взрослая женщина теперь завишу от чужой мужской воли? Что за времена такие, а?»
Но вслух произнесла другое:
— Согласна, папенька, дома будет куда безопаснее, — горько усмехнулась, глядя прямо в глаза Шувалова. — Без денег, без перспектив и без будущего. Буду опять гнуть спину над книгами, зная, что высшее образование светит мне лишь в мечтах.
Судя по выражению лица Георгия, я перегнула палку. Вряд ли настоящая Оленька была такой непреклонной и позволяла себе разговаривать с отцом в подобном тоне. На перекошенном от гнева лице вспыхнули красные пятна, а глаза заблестели от возмущения. Папенька подскочил с дивана и едва не закричал:
— Я, что ли, в этом виноват? Я проигрался в пух и прах?
Не он. Я благоразумно прикусила язык и опустила глаза, но Шувалов не унимался:
— Я делал всё, чтобы у тебя был кусок хлеба! Да, мы не каждый день ели разносолы, но у тебя всегда была тарелка к завтраку. Пускай простые щи да каша, но полная! И крыша над головой, не такая богатая, как здесь, но своя!
Он умолк, переводя дыхание, и у меня глаза защипало, стоило увидеть, как дрожат его руки.
Однако что я могла сделать? Подчиниться и лишить себя шанса на нормальное будущее? Чахнуть над книгами в каморке?
Перед глазами как наяву встала та комната — тесная, тёмная, с выцветшими обоями и стопками книг повсюду!
Оленька Шувалова убила себя учёбой в надежде на призрачный шанс выбраться из того, не побоюсь слова, болота. И я не хотела повторить её судьбу.
Я не просто так получила шанс начать жизнь заново. И это не двадцать первый век, где всегда есть шанс подняться с низов, имея живой ум и золотые руки.
— Раз тебя сам Дмитрий Александрович Строганов принял в свой дом — значит, ты девушка толковая, смышлёная, — уже спокойнее продолжил Георгий Александрович. — Наймёшься в другую семью. Детей в Светлоярске много, на твою долю хватит. Так что не спорь и собирай вещи, Ольга Георгиевна.
Я прихватила зубами нижнюю губу, ощущая, как горло сдавливает спазм. Надо что-то делать. Срочно! Как-то убедить Шувалова! Но все мысли разбивались о непреклонное выражение лица отца.
Он не отступится.
Поднявшись на ноги, я сжала кулаки и упрямо задрала подбородок, чтобы сказать… что? Что я не поеду? Что он не имеет права?
Но в глубине души я понимала: имеет, ещё как.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, хотя и понимала, что это бесполезно, как услышала тяжёлые, уверенные шаги. А когда подняла голову, едва не бросилась к вошедшему в гостиную Строганову.