Дмитрий Александрович, подпитывая мой страх, медленно поднялся на ноги. Шагнул в мою сторону и я вздрогнула, увидев, как он сжимает кулаки.
Он же не опустится до того, чтобы меня ударить?
Но тело решило не рисковать и ноги сами шагнули назад. Строганов также молча шагнул ко мне с бледным, каменным лицом.
— Не передёргивайте, Ольга, — морозным тоном отчеканил он.
Ещё один шаг. Я мелко попятилась назад, но уже не могла остановить поток эмоций.
Меня тоже прорвало. Не в то время, не в том месте, и с крайне неподходящим человеком.
— Вы себя хоть слышите? А вы — взрослый, сильный мужчина, что скажете, когда поймаете Безродного? «Оп-ля! Пройдёмте, голубчик, в камеру?»
Кажется, Дмитрий поперхнулся от такой наглости и поспешно приложил кулак ко рту, сделав вид, будто закашлялся. Внутри, под рёбрами, разжималась туго сжатая пружина, волнами выплёскивая напряжение:
— Скажите прямо, ваше превосходительство, вы выгоните меня за то, что у меня отключились мозги и включился инстинкт самосохранения?
И снова шаг, а я — два мелких шага назад и уперлась-таки поясницей в подоконник. Дальше некуда бежать. Либо сигать в окно, но чтобы его открыть, надо ещё повозиться со створками.
— Да, я выругалась, — упрямо продолжила, каждым словом подписывая себе приговор. — И мне искренне жаль, что Даша запомнила эти слова. Дети — они как губка, всё впитывают. Но вы-то сами хороши, Дмитрий Александрович?
Он изумлённо вскинул бровь:
— А я что?
На секунду повисла тревожная пауза, и я скорее уловила, чем услышала шорох за дверьми в столовую. Хотелось запрокинуть голову и завыть от досады: похоже, нашу ссору услышал весь дом, и сейчас небольшой штат прислуги греет уши, приложившись ими к створке.
— Это я, что ли, начала обсуждать жертв Безродного при Даше? — прошипела я, хотя понимала, что слухи полетят быстрее ветра, учитывая, что мы ссоримся за закрытыми дверьми. — Зачем вы начали делиться такими ужасными подробностями в то время, как она ещё не отошла от случившегося! Прошло всего два дня!
— Дарья в порядке, — процедил сквозь зубы Строганов, но я почувствовала лёгкую неуверенность в его голосе.
— Дарья не в порядке, — парировала я, говоря то, чего сама боялась признать. — То, что она не захлёбывается слезами, значит лишь то, что пережитое сейчас сидит внутри неё как бомба замедленного действия. Любое неосторожное слово, громкий звук или шум за окном — рванёт так, что нам всем не поздоровится!
И только выговорившись, я осознала то, что его превосходительство оказался слишком близко — на расстоянии вытянутой руки. Сердце без того колотилось, как будто я пробежала кросс, ещё и щёки залило жаром, а в глазах Дмитрия Александровича появилось что-то шальное.