— Дружина-а-а-а, пошли!
Полуночники ушли недалеко, по следам нашли их быстро. Свист стрелы Догляд услышал едва-едва в аккурат, успел закрыться щитом. Хвост не успел, да повезло ему, тюкнула калёным жалом вскользь, кожаную броню на боку распорола. Одним стало ясно — догнали, вторые так же отчётливо поняли — не уйти. Оттниры повылазили из-за стволов, и стала рубка. Короткая и ожесточённая. Пришлых, и без того поцарапанных мечами в морской схватке, успокоили быстро. Догляд завалил своего на быстроте — ушёл от рубящего удара в сторону, пропустил мимо, полоснул в ответ сам. Даром ли руки длинные, а сам долговяз? Огляделся. А собственно всё. Потрёпанные, ночь не спавшие, ещё живые оттниры сгрудились в круг, ощетинились в пять мечей. Лают по-своему, зубы скалят. Коряга с перекошенным от злобы лицом первым спустил стрелу, затем вторую. Деревяха в палец толщиной прошивает мало не насквозь, выходит из плоти с таким отвратным хлипом, что морщатся даже бывалые. Оттниры щитами прикрылись, да ноги не спрячешь за расписной деревянный блин — двоих наземь швырнуло. Один всё же поднялся на колено, второй со стоном рухнул. Стрелами остальных и постелили на траву. Всё. Кончено. Догляд обшарил своего. Кольцо… ого, серебро, правда немного, нож, пряжка бронзовая…
Когда серебро, медь и бронза — добыча, короче говоря — ночью греет щёку, спать не мешают ни свист стрел, ни чавканье мечей, ни предсмертные крики врагов, что играют в ушах. Всегда так было. Но почему-то некого спросить, почему этой ночью стало не так. Почему? Вот проживаешь ты свой самый сладкий сон, который уже раз летишь на коне — золото в мешке за пазухой звенит-поёт так, аж трели соловьиные перебивает — спешиваешься, крадёшься до колодца, выливаешь в воду питейку, что дал тот странный ворожец, а тебя хватает за горло призрак. Раньше не являлся и не хватал, а тут возник и сграбастал так, ровно бревном придавило. Не видишь черт лица, всё смазано, ровно в тумане, только одно и понимаешь: он зол, очень зол и силен. Во сне сворачивает тебе голову, как цыплёнку, а ты лежишь на земле и остываешь. И даже золото не греет нутро, не возжигает жизнь обратно.
Догляд в холодном поту выметнулся из палатки, еле отдышался. Не оказалось бы, что в голос орал от ужаса, ровно младенец без титьки, объясняй всё утром этим зубоскалам. Прислушался. Вроде тихо. Кажется, удалось сдержаться, не заорать. Да и к слову, заорёшь тут… в жутком сне горло так сдавило, будто петлю накинули, как жеребцу. Твою мать… Твою ж мать! Тот ворожец ничего такого не говорил. Никто не мог узнать. Но ведь узнал кто-то! Ворожба! Не иначе ворожба!