— Вся ладья — один большой светоч, который вспыхнет в нужное время.
Какое-то время кормчий молча жевал язык, потом набычился, ссутулился, с угрозой хрипнул:
— С дороги! Оба! Сивый, не Сивый — мне всё едино! Просто дайте мне уйти сушей!
— Сушей? Я даже помогу, продуманный ты наш! — старик недобро улыбнулся.
Кормчий что-то заподозрил, то ли в словах, то ли в голосе, хотел было рвануть меч из ножен, да опоздал против здоровенного ворожца. Тот просто сгрёб последнего оставшегося в живых чёрного, оторвал от досок палубы, да и швырнул за борт, прямо в мелкую волну.
— Беги, Пять Золотых, ноги не сломай!
Чёрный не заставил себя упрашивать, подхватился, сделал несколько «водяных» шагов, когда ногой с силой отбрасываешь от себя податливое море, чисто надоедливого пса, и едва лишь выбрался на сухое, рухнул, будто подрубленный. Просто рухнул. Даже крика не было.
Сивый и верховный перемахнули через борт, один быстро, второй медленно, кряхтя, и подошли к лежащему: тот слабо елозил на песке, ровно уж, и глухо стонал.
— Придурок, слушай внимательно. Ни ты, ни твои подельники вообще не должны были уйти с ладьи живыми. И не ушли. В море она вспыхнула бы, ровно смоляная ветошь, а за бортом вас гнёт в дугу и ломает кости. У тебя сломаны… дай-ка гляну… лодыжки, а орать не можется потому, что искорёжена гортань.
Чёрный снизу вверх глядел мученическим взглядом, рот его, похожий на тёмный провал, исторгал беззвучный крик, который, будь в нём сила, наверное, ураганом разметал бы в труху слух Безроду и Стюженю, но лишь приглушённый сип сочился из повреждённой глотки, ровно тонкие струйки через завал в русле. И уж если что-то и должно было звенеть аж на разрыв — горло морехода едва не лопалось, хоть и беззвучно.
Громко хрустнуло. Кормчего мало над песком не подбросило, и на какой-то миг Сивому даже показалось, что хребет Чёрного переломило пополам, ровно сухую ветку: его так выгнуло, мало затылком поясницу не достал.
— Голени, — мрачно буркнул старик, опускаясь на колени. — Даже гадать не возьмусь, что сломается дальше. Ты меня слышишь? Дай знак.
Кормчий катал зрачки меж ресниц, разведённых почти в круг, кричал даже лицом, руками, всем телом и, наконец, собрал пальцы десницы в кулак.
— Пять золотых, ты не жилец, — Безрод присел на песок с другой стороны, — Хочешь умереть быстро?
— Давай, замоли грехи, облегчи совесть. Скажи всё, что о нём знаешь, — Стюжень показал в сторону городка. — Он обвёл вас вокруг пальца, как баранов, двое уже мертвы, твои дети могут не дожить до следующего рассвета, и у тебя есть только одна возможность отомстить. Всего одно слово. Заклятие не даст сказать больше. Это должно быть важное слово. Веское, как молот кузнеца.