— Твою мать в перемать, — рявкнул Перегуж, Прям, не думая, скакнул вперед на подмогу, но поперёк воеводы потайной дружины поспели двое бойцов помоложе, и тело боярина приняли в три пары рук.
— Четверо в дом, обшарить каждый угол! Руками ничего не трогать, только в рукавицах!
Годовика положили на землю в нескольких шагах от крыльца. Он был ещё жив, тяжело вздыхал, пытался что-то сказать, да тщетно. Силился поднять руку и что-то показать, да и того не смог.
— Старина, держись! Держись, ты слышишь⁈ — Отвада присел у раненого, потянулся было к рукояти, да с полпути отдёрнул руку.
— И правильно, — кивнул Прям, опускаясь на колени.
Воевода потайной дружины, едва не носом уткнулся в кинжал, обглядел весь, разве что не обнюхал.
— Приметный клинок. Не каждому босяку по карману.
— Это я ему подарил. А Годовика княжеским подарком и подрезали.
— И вряд ли моровые. Удар жуткий. Гля, от крестовины на поясе вмятина осталась. Это как же остервенело нужно бить?
Подошли двое, один к Перегужу, второй — к Пряму что-то сказали вполголоса. Воеводы едва не разом досадливо крякнули.
— Боярщина, твою мать в перемать! На кровь слетелись. Чуют что ли?
— Как рот раскроют, да языки расседлают, знай себе уши зажимай. Такого наслушаешься…
Годовик что-то беззвучно шептал, глядя на князя, тянул к Отваде руку, хотя как тянул — пальцем еле-еле двигал. Тычка закачало: от всей боли, разлитой в воздухе, старика мутило с тех пор, как во двор въехал, но то ли Потусторонье к болям приучило, то ли привычку нашел, вроде как у выпивохи — пьёшь, пьёшь и какое-то время держишься — но подрубило балабола аккурат именно теперь. Старик медленно осел, сполз по резному крылечному столбу и зашептал, борясь с отяжелевшим языком:
— Безродушка, миленький, мутит так, что и нутро выплюнул бы. В животе крутит, ровно не кишки у меня, а змеи. Так и норовят гады в узел увязаться. Ох крутит…. Ох крутит…
То, что Годовик затих, Тычок понял по возне и шуму, которых разом не стало, ровно замер старый боярин на краешке пропасти, и любой звук, любое движение могут поколебать воздух, едва заметно тряхнуть землю и столкнуть раненого в провал.
— Дышите уж, бестолочи… Хуже не станет.
Выпивохой был, много раз так вставал: ноги вроде есть, а приказов не слушаются, хочешь руками их найти, а нельзя — за скамью держишься. Давай, давай, Тычок, вставай. Поднимайся стоймя, ровно былинный молодец, нынче самое время прикрыть могучего князя тощей стариковской грудью. Больше некому, воев кругом, как семян в клубнике, только нет защиты от гада подколодного. По столбу поднялся, превозмогая дурноту отстоял головокружение, мелко-мелко перебирая руками и ногами, по перильцам добрался до лестницы. Там, внизу, в нескольких ступенях лежит Годовик, на коленях около боярина стоят Отвада, Прям и Перегуж, все трое ошарашены и ещё не пришли в себя, князь раненого за руку держит. Тычок отлепился от перил и едва не упал — припас сил в заплечной торбе иссяк. Как ни отодвигал предел, вот он, в шаге темнотой беспамятства мерцает. Ну ладно, не в шаге — в четырёх-пяти, но их ещё пройти нужно и не рухнуть во тьму раньше.