— Нет!
Двужил даже не ударил — просто облапил толстенную шею Колуна и махнул куда-то влево от себя, и внука Улыбая будто из седла вынесло, когда скачешь себе, скачешь и не замечаешь толстой ветки поперёк. Трое или четверо окружили Двужила, схватили за руки и на какое-то мгновение всё замерло, только охотник трясся, ровно бревно вздымает над головой, что поперёк дороги лежит. Вот-вот… Вот-вот. Или победа, или пуп развяжется.
— Спит волчок в лесу серенький, спит мышонок под камушком меленький, — Квочка ходила по поляне, будто не летают тут здоровенные лбы, прижималась щекой к головёшке, даже целовала иногда, а люди отворачивались. Глядит кругом безумица глазами, пустыми, ровно сухое русло, щека в золе, на губах черным-черно, точно угли ела, смотрит и ни за что не может зацепиться взглядом. Поодаль соловей песню выдал, так она туда взгляд бросила. Двужил наконец, заорал, расшвырял противников, рванул было вон с поляны — Квочка и его в спину глазами подтолкнула.
— Духи спят в чащобе лесовые, спят ребятки в люльках озорные.
— Стой.
Сивый настиг упрямца за долю мгновения. Вот только что стоял тут, а теперь — там, и на этот раз не получилось для Двужила бревна, которое превозмогаешь, и никто пуп не развязывал, а вышел почему-то кувырок вверх тормашками, только поршни Двужиловы подмигнули небесам толстенными бычьими подметками.
— Уймись, дурень, — наверное искры из глаз мечет, а может и пуще того — молнии, только никому этого не видно: лежит Двужил мордой вниз, землю носом роет чисто кабан, на загривке Безродова лапа лежит, кудри примяла, и вот честное слово — мальчишки Ржаной аж дыхание затаили — затылка почти не видно под пятернёй, и видно: если захочет вдавить в землю по самое темечко, родичу-воеводе только выдохнуть.
Двужил вдруг замер, даже руки от земли слегка оторвал, получилось будто крылья распростёр: вот, видишь, не брыкаюсь, лежу спокойно. Сивый мало не рывком вздёрнул сородича на ноги, как держал за загривок так и вздёрнул, а когда ты подлетаешь против воли, чисто птица, особенно если руки твои распростёрты, будто крылья, глаза не могут не измениться. Все привыкли тебя видеть насупленным, бровастым, мрачным, с крепко сжатыми губами, а ты гляди, зубы у тебя ровные и белые, только никто из Большой Ржаной не может сказать, когда видел их последний раз. Люди запамятовали, когда ты смеялся последний раз.
— Гляди, гляди, зенки распахнул…
— Хех, поди давненько Двужил не летал…
— Ага, небось мальцом в последний раз, когда к берёзе на берегу верёвку привязывали, да в воду сигали…