— Ты из пахаря дурака тоже не делай, — верховный вглядывался в глаза Отвады, щурился, так посмотрит, чуть в сторону сдаст, оттуда взглянет. — Мы веками спаяны, уже летописи успели обветшать, люди общим духом Боянщины пронизаны. Да пахарь же дышит этим, неужели ты не видишь?
— Ну не могу я за каждым шагом Длинноусов и Косоворотов следить! Не могу! А как сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты… пока не знаю. Не знаю! И пока не узнаю, будет так!
Стюжень молча буравил Отваду неотступным взглядом.
— Это ты распустил Длинноусов и Косоворотов!
— Ещё их отцы, деды и прадеды боярили в своих краях и весях. Мне, прикажешь, в один миг всё порушить? Ты представляешь, какой пожар тогда разгорится по всей нашей земле?
— Когда писались наши летописи и правды, их пра-пра-прадеды грязь из-под ногтей палочкой доставали после пахоты, — усмехнулся верховный.
— Нет. У меня. Других. Бояр! — отрезал князь и решительным шагом двинулся к дверям. У порога Отвада остановился, резко повернулся и бросил на прощание. — Ладно, пусть они такие зловредные и коварные, но ведь Зарянка и дети были у них в руках. Были! Делай, что хочешь! Вот он князь, мягкий, как лепная глина, как хочешь, так и крути. Так ведь не стали же! Вернули в целости. И как бы они узнали, куда Сивый их спрятал, если бы он не сказал? Видать, на самом деле силища меняет человека. Что-то в нём ломается! А я его в пример ставил: вот, глядите, честный малый, крепкий и несгибаемый!
Стюжень было открыл рот и пошёл к дверям, но князь, многозначительно покачал головой и вышел.
* * *
Вести о суде разлетелись по всем краям и весям: вестовой ушел к млечам, соловеям, былинеям, на постоялых дворах из уст в уста передавали наказ: всё, кто хоть что-то о Сивом знает, поспеши к терему в Сторожище. А ещё вестовые с ухмылкой добавляли, мол, окажется так, что впустую тратишь время князя и ворожцов, не сносить тебе головы. Есть, что сказать — милости просим; нет, но заявился — готовь спину, ремни в хозяйстве всегда надобны.
Тратить впустую время ворожцов? Сколько честолюбцев отвратило от похода в Сторожище упоминание о карах небесных с подачи ворожцов? А так, глядишь, ещё в летопись деревенскую попало бы: на самом княжеском суде был видоком, с князем говорил!
— Суд, значит? — Дёргунь с гаденькой улыбочкой потирал руки.
Она сидит напротив, кусает губы, да смотрит призывно. Дыхание глубоко, а грудь так и ходит под полотняным платьем.
— Да, храбрый вой. И больше нам ничто не помешает! Я очень хочу стать твоей. Мне уже просто невмоготу!
— А отец-то где?