— Батя, батя, ты всю жизнь мечтал о таком сыне как я, — прошептал млеч, карабкаясь на крытый поверх. — И заживём мы с твоей дочкой душа в душу, знамо где душа у мужика и где у бабы.
Через перильца приступочки он сиганул легко и даже к доскам приник, гася дрожь после прыжка. Медленно встал: твою мать, колено хрустеть начало, тут уж тише разгибайся, не то голубей переполошишь. Окошко было приоткрыто, в горнице разговаривали, и слышалось очень даже хорошо. Дёргунь дыхание затаил. Хм, она не одна.
—… А мне даже немного жаль придурка. Тупица, но понятный и прозрачный. Ни разу не поглядел мне в глаза, всё на титьки пялился. Хоть котёл подставляй слюни собирать.
— А ты не жалей. Дело сделано. После суда он бесследно исчезнет.
— А знаешь, что больше всего удивляет, Ненаст? То, что у этого пропойцы даже тени сомнения не возникло, — хорошо на голове млеча шапки не было, вставшие дыбом волосы сбросили бы её к Злобогу, Дёргунь только рот раскрыл в немом крике. — Он просто то, о чём мечтает каждая дура. Гляжу на это чудо и едва не смеюсь, вижу, как глазами меня раздевает, ноги мне раздвигает, в рот свой корень суёт, а в портах у моего суженого так тесно, аж на скамье ёрзает.
— Помирать станет, а во рту слюни слащат. Счастливчик.
— Хм, молодой, молодой, а понимаешь. Дело Ужега подхватили надёжные руки. Когда сдох мой мнимый батюшка, говорят, аж небеса орали, так ему было паскудно. Туда шелудивому псу и дорога.
Дёргунь, совершенно ошарашенный, уголком глаза «пролез» в горницу. Ассуна сидит на столе, пока говорит, грудью играет, губы облизывает, напротив, на лавке сидит молодой боян, даже тени улыбки не мелькнёт на отрешённом лице, глядит чернявой сучке прямо в глаза и рубит слова, чисто мясник туши. Парню лет восемнадцать-двадцать, но чем-то жутким от него веет, пару раз повернул голову к окну, за которым прятался млеч, будто почуял что, правда, глаз от Ассуны не отнял.
— Сгнившие дома должны разрушать сами хозяева, — тот, кого она назвала Ненаст, жёстко сжал губы, и меньше всего млеч желал, чтобы таким же точно мертвецким голосом кто-то вскользь обронил, мол, тупиц, пройдох и придурковатых мечтателей нужно сбрасывать со второго уровня башкой вниз. — А большая боянская избушка сгнила до основания.
— И даже не ёкнет внутри?
— Нет у меня нутра, — Ненаст в три приёма с расстановкой отрубил от своей правды. — Ёкать нечему.
— Откуда вы такие и так вовремя? Колдунов на рабском рынке не купишь, горстями и корзинами не продают.
Он равнодушно пожал плечами.
— Несколько лет назад что-то стряслось. Мать стала казаться отвратительной, соседи — жуткими упырями, хотелось выйти на середину деревни, свернуть каждого в бараний рог и выкупаться в их криках и стонах. Одного я на самом деле сломал. В лесу. Правда соседи не видели.