— Ласковый мой… драгоценный мой… ненаглядный, — знакомый голос одного из верховых просто сочился ядом. — Ты так хотел меня увидеть, что влез на приступочку? Милый, я так тронута.
Дёргунь криво ухмыльнулся, встал на ноги, выбил порты от пыли. У двоих конных светочи, кругом подлунная темнота, и некому, решительно некому высунуться из ворот и крикнуть: «А ну брысь отсюда, остолопы!» Нет здесь домов, ворот, разумеется, тоже нет. Где-то впереди плещет море, а ты, как придурок, безоружный стоишь один против четверых, скалишь зубы и хлопаешь глазами.
— Тронута она… Да в том-то и дело, что не тронута — я тебя не трогал. Хотел потрогать и влезть хотел ещё дальше — аж в тебя, да пошуровать там хорошенько. В спинку опять же подышать. Невеста как никак.
— Сладкий мой… любимый мой… храбрейший мой… скажи на суде то, что должен, и у тебя будет целое стадо девок.
— Я тут это… видать, упал неудачно, башкой ударился… Короче, забыл. Про кого надо показать? Кто мой враг?
Ассуна звонко рассмеялась, щелкнула пальцами, млеча кто-то схватил за шею и швырнул наземь рядом с Хомяком. Здоров, падла, со спины подкрался, накинул удавку и горло стиснул так, что в глазах потемнело, и отчего-то бычья шея и мощный Дёргунев загривок помехой ему вовсе не вышли. А ещё руку стиснул, аж запястье онемело, ещё малость и этим четверым брызнет в уши хрусткое «крак». В глазах поплыло, ровно день занялся — белым бело, разноцветные стрекозы летают, кто-то сунул дудку в ухо и ну давай лёгкие драть. И гадаешь, что не выдержит первым: шея — вот-вот башка лопнет, ровно надутый бычий мех, или кисть оторвёт к злобожьей матери?
— Милый мой… хороший мой… любимый… — боги, до чего у сучки язык медоточив: сказала пару слов, а внутри захорошело, и во рту заслащило. — Ты дал слово выйти на суд видоком, и нет у тебя пути назад. Знаю, слово твоё крепко, как скала, поэтому я и полюбила тебя, мой храбрец!
Она швырнула светоч наземь, огонь сердито плюнулся смолой, что-то сверкнуло красным, и млеч, широченными от ужаса глазами остатним зрением уставился на серебряную запястную змейку. Допрежь запястье просто ломило-давило, а тут гадина разомкнула зубы, выпустила колечко хвоста, аж щёлкнуло, и нырнула головой вперёд, пластаясь к локтю и сдавливая ещё сильнее.
— Храбрый мой… гордый мой… любимый… — в ушах ровно колокола гудят, млеч не знал, за что хвататься: шею освобождать или руку, пытался просунуть палец свободной руки под змейку, но не вышло — только ноготь обломал. — Ты уж береги себя, времена теперь злые. Соседи жуткие вещи рассказывают: будто третьего дня мертвеца нашли. Не бродяга, не пьянчуга, а только рука у него по самое плечо вырвана, лицо распухло и чёрно, как слива, и шея передавлена. Боги, боги, как же хочется тебя поцеловать и сдаться силе твоих могучих рук, но если змейка оторвёт тебе десницу, как ты сможешь меня обнять и швырнуть на ложницу? Ты растерян, ошеломлён — понимаю — и всё же отбрось сомнения, мы ещё будем счастливы! Этот мир создан только для нас с тобой! Потом ты обязательно подышишь мне в спинку, обещаешь?