— Родненькие мои, — кривясь от боли, воевода ладейного поезда подполз к борту и кое-как поднялся, — ведь не доброго утра пожелать догоняли?
Носы кораблей смяты, свои ворочаются по настилу, стонут, привстают на колени и качаясь, падают. С оттнирами хуже: лишь трое-четверо ползают по палубе, остальные елозят на месте, баюкают руки-ноги да стонут. Несколько человек швырнуло в воду, но то, что оба корабля затонут, стало ясно с первого взгляда. К ворожцу не ходи. Что дернуло… как почувствовал… Моряй и сам не понял, но будто светоч слева запалили — шкуру едва не обожгло. Поискал глазами, а это на граппре кто-то стоит у борта на тряских ногах, еле держится за брус и глазами обжечь пытается. С такой ненавистью глядит, что весь остальной мир с громадной льдиной, разбитыми граппрами, тонущими людьми будто поблёк и стушевался, а это молодое лицо с острыми глазами одно только во вселенной и осталось — видно сразу, будто взгляд привязан.
— Ну и чего тебе надо, красавец? — сипнул Моряй и с улыбкой впечатал ладонь левой руки на плечо правой, да ещё вверх подёрнул, чтобы уж наверняка заметил. — Ешь, не обляпайся.
Справа ветром в парусе «просвистела» ладья Кабана — он тоже попытался обрубить верёвку — и на полном ходу вмазалась в ледяную гору, только щепки полетели. Третью в лёд впечатало так, что после удара корабль аж кормой взбрыкнул… и только три последние ладьи отделались относительно дёшево: там успели убрать паруса, резко повернуть кормило вправо, и даже «закопать» весла против хода — руки из плечей выкручивало, дружинные аж зубами скрипели, но как могли налегали всей тяжестью на вёсла. Море противилось, норовило ребра вёслами пересчитать а то и местами поменять. От удара о ледяную гору не спасло, но вышел он не смертельным, на плаву остались, и даже не сильно помяли корабли.
Тот, на граппре, продолжал с ненавистью таращиться и что-то шептать. Моряй, перебирая руками по борту, заковылял вперёд, и не получалось перестать лыбиться. Ковылял вперёд, зловеще ухмылялся и шептал: «Никуда не уходи, потолковать нужно». Граппр и ладья сцепились намертво: узкое, хищное тело граппра, теперь уже без морского змея на носу, пробив борт Проворного чуть снизу — ладью в момент удара поднесло на волне — сидел крепко, будто нож, всаженный по самую рукоять. Рубки насмерть дружина на дружину не будет, с обеих сторон на ногах стоит едва ли с десяток, меч смогут удержать вообще единицы, но та «единица», которой жизненно важно удержать меч в крепкой ладони, его уже держит и даже ковыляет вперёд.