— Выручать?
— Тебя язык не слушается. Брага в плен взяла или слово трудно даётся? Ещё раз: Сивый. Прислал. Тебя. Выручить.
Питейку браги Отвада уговорил точно и теперь глядел на Верну и морщился, ровно от боли.
— Он уверен в том, что спасать нужно именно меня? При том, что сам под мечом ходит?
— Сивый всю жизнь под мечами. Привык уже. А под некоторыми и дважды.
Отвада несколько мгновений непонимающе моргал, будто подарок доставал из мешка, а тот и сам в мешке… а тот и сам в мешке… а когда достал, его аж затрясло.
— Постой, ты сказала под некоторыми дважды?
— Да.
— Ты на что это намекаешь?
— Намекаю? Режу правду-мать в полный голос, глаз не прячу. Под твой судный меч второй раз встаёт. На этот раз уж с концами?
Спросил бы кто, как хмель с человека в одно мгновение слетает, что при этом в горнице делается, как питейщик преображается, Верна рассказала бы подробно: ровно из старой шкуры вытряхнули, да в новую сунули, аж волосы на голове дыбом поднялись; в нутро угля толчёного засыпали, взболтали, да через глаза, точно через окошки, смотреть стали — муть осела, прозрачная голубизна осталась. И выглянул Отвада через новые, трезвые глаза обиженным, будто малец, которого крапивой стегнули по голенькой попке.
— Ты что же думаешь, будто видокам глаза отвели, видели не Сивого? Может быть не он торговые поезда избивал? А Зарянку боярам кто продал? Дед с горы?
Верна зубы так сцепила, аж на скулах заиграло.
— Не обижайся, князь, но будто не в своём ты уме. Ровно заворожён. Одни видоки говорят за Безрода, другие против, но отчего-то веришь тем, кто против.
— Всё глаза решают. И видели в синей рубахе не кого-нибудь, а Сивого, — Отвада отвернулся к окну, с силой стукнул по стене.
— Думай, как хочешь, — Верна упрямо тряхнула головой, — этот разговор завела не я. Меня Сивый послал тебя выручить, вот… исполняю просьбу.
— Что он придумал? — глухо буркнул князь…
А когда Верна договорила… а когда у князя получилось захлопнуть рот и начать дышать, она, не прощаясь, развернулась и пошла к двери, Отвада глотал воздух, глотал но всё же не выдержал и заорал:
— Страна на попечении — это тебе не тряпки перебирать! У меня не один Безрод, у меня вся Боянщина! Я обо всех должен думать! Целая страна в разнос идёт, а всё на этой вот шее висит, — Верна услышала за спиной глухие шлепки, не иначе Отвада по собственному загривку ладонью хлопал. — Брат на брата войной идёт, грызутся, кусаются, заповеди забыли, а ведь один народ!
У самых дверей она остановилась, помедлила и повернулась.
— Ты со мной, как с дурочкой не говори. Я сама дочь князя и худо-бедно ваши княжеские заморочки видела и знаю. Что ты там себе напридумывал — твои дела. Сам разбирайся. Я тебе не подруга и вряд ли когда-нибудь стану, только нет у тебя единого народа и нет больше одной Боянщины для всех. У каждого своя Боянщина. У Сивого — это застава и служение. У пахаря — это глаза в землю и кружение головы вечером от усталости, а у Длинноуса… — она усмехнулась, подняла глаза, — золото в мошне, да вся земля за пазухой. Пошеруди там, за пазухой, может найдёшь Боянщину. А найдёшь, раздай людям, когда не лень.