— А я, может, и сам в Хизане осяду. И будут у меня плясуньи, жеребцы, одёжки и всё остальное. Князь, мы согласны!
Отвада неуклюже встал, оглядел всю троицу одним глазом — второй отчего-то прищурил — кивнул.
— На рассвете. Прямо перед судом.
— На рассвете — обещание присяги. Днём — приговор Сивому, в день казни — клятва верности.
— Приговор Сивому, ага, — Отвада покачиваясь, кивнул и пьяно икнул. — Виноват — будь добр, отвечай!
«Уходим, — Косоворот за плечи потащил Смекала и Кукиша к дверям. — Пусть дображивает».
— А не забудет спьяну?
— Ты погляди на него. Который день об этом думает, всю башку мысли изъели, как гусеницы лист. Всё забудет, это — нет.
А когда за троицей хлопнула дверь, Отвада размахнулся, швырнул в расписные створки глиняную чарку и глухо буркнул в нос:
— Твари!
* * *
Подбираться к самой черте, за которую ступать не велели — там стража и клетка — самые ушлые начали ещё затемно, незадолго до рассвета, и когда в клетку водворили Безрода и верхами выехали князья да бояре, зеваки будто и не расходились. Как волновалось людское море день назад, так и волнуется. Спроси Отвада сурово: «А кто в городе остался?» да грозно бровями поведи, и сказать будет нечего. Но этим утром всё пошло не так как вчера. С первыми лучами солнца говорить начал не Речкун, как давеча, а князь. Отвада вышел на открытое перед помостом, поднял руку, призывая к тишине, и когда непонимающая толпа умолкла, заговорил:
— Слушай меня, люд рукодельный и торговый, слушай и внимай! Неладно у нас с вами последнее время, беды гнут и ломают, то мор, то душегубство, а то и сами грызёмся, ровно псы над пустой костью. А что, скажете, не грызёмся?
— Ну… всяко бывает, — осторожно буркнули слева.
— Брат на брата встаёт, пахарь на боярина, бояре хлеборода в дугу гнут, бояре меж собой волчарятся, да и мне перепадает. Разобщены мы с вами, а ведь на одной земле живём, одним заветом спаяны, на одном языке говорим, одним песни поём!
Толпа потрясённо молчала. Вот это поворот! Что дальше?
— Не сломить нам беды поодиночке; пока в кулак не соберёмся, быть нам битыми! Кто помнит, я это ещё перед последней большой войной говорил! Говорил же млечам, соловеями и былинеям — растащат нас в разные стороны да прирежут поодиночке! И что? Не растащили? Не прирезали? Да почитай прирезали, а что выжили, так повезло. Вон до сих пор соседушки в себя приходят, только-только заставы поднимают.
Белочуб, млечский князь, смотрел и слушал сощурив глаза — понять не мог, что такое творится и куда Отвада гнёт. Князь соловеев Горчак и былиней Хвост переглядывались с тем же недоумением в глазах.