Ровно огонь вспыхнул, по мостку перебежал — Жарик залился звонким мальчишеским смехом, горячо задышал матери в шею, там и Верну раззадорило: все плечом отгораживалась, фыркала — щекотно же, дурачок. Только Снежок сопел–посапывал на ее руках, впрочем, этот свое везде возьмет, будь то сон или еда.
— Ты-то чего зашлась? — усмехнулся Безрод. Как будто отдышался.
— Я хорошее дело всегда поддержу.
— Уверена, что хорошее?
— Нешто Тычок плохое скажет?
— Я биться приучен, смеяться нет, — Сивый покачал челюстью, — все лицо болит. Тебе меня не жаль?
— Дома пожалею, — пообещала Верна и спрятала улыбку.
— С левой?
— С левой!
Пошли шаг в шаг. Жарик так изогнется-так выгнется, хорошо сидеть у отца на плечах, а руками висеть у мамки на шее, а идут ровненько, левой-правой, а ты — кач-кач, ровно на верёвочных качелях. Немыслимым образом скрутил шею, бросил взгляд назад. Девка, та спасённая, следом идёт. Сам не понял, почему язык ей показал. Чернявая, ровно ворона. Бе-е-е-е, страшила!
Ассуна старалась не отставать и всё стреляла глазами по сторонам — с берега на самый холм ведёт пологая дорога, там овражек, потом снова подъёмец. Стоят добротные постройки — ладный бревенчатый дом с коньком на крыше, рядом сруб чуть поменьше, ещё какие-то клетушки и в одной из них спасёнка углядела живой огонь. Готовильня что ли? И все. Ни тебе частокола, как в городах для защиты, ни башен, ничего. Просто бревенчатые срубы на ровной, плешивой макушке холма.
— Чего замерла?
— А где городская стена?
— Нет, — Безрод развел руками, пожал плечами, — дятлы склевали, кроты срыли.
— Но… вы же… мечи у вас.
— Да сам не понимаю.
Смеется что ли?
— Там купцы мимохожие стоят, которым в Сторожище дорога. Пережидают, парятся, бражку пьют, — пояснила Верна и покосилась на Сивого, — и женатые, когда дома надоест.
Тот лишь хмыкнул. Миновали постоялый двор для купцов, начались деревья, да что деревья — чаща! Ассуна разве что рот от удивления не раскрыла, всё остальное было — распахнутые глаза, изумлённый взгляд, долгие остановки и голова, задранная вверх, на верхушки деревьев. В землях отца дремучим лесом считалась посадка вдвое более жидкая и чахлая, а тут зелёнка даже в силу не вошла — только разбегается, обещает. Вон, дальше сплошная чернота. И небо кроет почти сплошь, солнце заглядывает в просветы, ровно в заборные щели подсматривает. Где-то справа, а может, слева время от времени звучали голоса, Ассуна крутила головой по всем сторонам света, но ничего не видела. Звуки есть, а людей нет. И посвежело. Как это у них называется? Верховка, старик говорил? Ассуна поплотнее закуталась, едва не поплыла от счастья. Ровно в кокон спряталась.