— Но женщина, которая только что вошла, уверена в обратном.
— Инесса уверена только в том, что мир должен вращаться в удобную ей сторону.
— А вы — в своей.
— Нет. Я хотя бы плачу за последствия.
Фраза ударила резко. Я замолчала.
Он продолжил уже тише:
— Майе был год, когда Инесса ушла. Сначала красиво. Потом грязно. Потом через суд. Потом снова исчезла. Потом вернулась, когда ей стало выгодно. Потом опять пропала. И так по кругу.
Я смотрела на него и чувствовала, как злость трескается, открывая что-то сложнее.
— Она отказывалась от ребёнка? — спросила я.
— Она отказывалась от ответственности.
— Это не одно и то же.
— Для ребёнка — одно.
Тишина.
— Почему проект? — спросила я уже совсем тихо. — Почему не просто защищать Майю и всё?
— Потому что она растёт, — ответил он. — Потому что спрашивает. Потому что ей нужен не только отец с графиком и армией персонала. Потому что я не могу вечно делать вид, что пустоту можно не замечать.
У меня сжалось горло.
— Но вы всё равно солгали мне, — сказала я.
— Не солгал. Не договорил.
— Это почти одно и то же.
— Для вас — возможно.
— Для меня — да.
Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то жёсткое, но в последний момент передумал.
— Вы можете уйти, — сказал он.
Я моргнула.
— Что?
— Если считаете, что не можете быть в этом. Я переведу остаток оговорённой суммы. Без претензий. Без штрафов. Просто уйдёте.
Вот так. Спокойно. Честно. Без попытки удержать любой ценой.
И именно это почему-то ударило сильнее всего.
— А Майя? — спросила я.
Он отвёл взгляд на долю секунды. Мне этого хватило.
— С Майей я разберусь, — сказал он.
И вот тут мне стало по-настоящему больно. Потому что это «разберусь» означало слишком многое: объяснить, пережить её слёзы, снова всё отрезать, снова закрыть.
— Вы всегда так делаете? — спросила я тихо. — Режете по живому первыми?
— Обычно это надёжнее.
— Нет. Это просто страшнее, но привычнее.
Он усмехнулся без радости.
— Возможно.
Мы стояли посреди почти пустой студии, где ещё недавно нас пытались красиво продать миру как будущую химию, а теперь между нами стояла его настоящая история — грязная, больная, живая.
— Мне нужно время, — сказала я.
— Возьмите.
— И не пытайтесь меня контролировать в эти сутки.
— Постараюсь.
— Плохо звучит.
— Лучше не обещать того, что может не получиться.
Я невольно усмехнулась.
— Хоть в этом вы честный.
— Не только в этом.
— Не начинайте.
Он вдруг сделал шаг ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы воздух снова изменился.
— Я и не начинал, Ева, — сказал он тихо. — В этом как раз проблема.
Сердце сорвалось куда-то вниз. Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла, потому что ещё секунда — и это уже была бы совсем другая катастрофа.