— Не трогайте, — тихо сказал он.
— Я просто…
— Не трогайте. Я сам.
Он вышел, обошёл машину, открыл дверь и очень бережно, словно боялся даже дыханием её разбудить, взял Майю на руки. Я смотрела на него и понимала, что если у отцов есть своя отдельная форма любви, то выглядит она именно так: усталый мужчина с каменным лицом и абсолютно нежными руками.
Мы поднялись наверх втроём. В детской он уложил её на кровать, поправил одеяло, убрал волосы с лица. Она, не просыпаясь до конца, пробормотала:
— Пап…
— Я здесь, — сразу сказал он.
— И Ева…
— Здесь, — шепнула я.
Она выдохнула и снова провалилась в сон.
Мы вышли очень тихо. И в коридоре, в полумраке, когда напряжение встречи уже вроде бы осталось позади, случилось странное. Мы просто остановились. Друг напротив друга. Слишком близко. Слишком усталые для игры. Слишком живые после всего.
— Спасибо, — сказал он первым.
Я моргнула.
— За что именно?
— За то, что были там.
— Я же сказала, что буду.
— Мало кто делает даже то, что говорит.
Я невольно усмехнулась.
— У вас тяжёлый жизненный опыт.
— У меня избирательная память на людей.
— Неправда. Вы всё помните.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Да. К сожалению.
Я вдруг поняла, что мы оба стоим слишком близко. Что в коридоре тихо. Что Майя спит. Что ночь вымотала нас до той опасной степени, когда защита уже не держится как надо.
— Вам нужно отдохнуть, — сказала я.
— Вам тоже.
— Это была моя фраза.
— Я её украл.
— Низко.
— Зато эффективно.
Я почти улыбнулась. Он — тоже. Почти.
И в этот момент экран моего телефона вспыхнул именем: Инесса.
Я застыла. Он тоже увидел.
Воздух между нами изменился мгновенно. Похолодел.
— Вы с ней общаетесь? — спросил он очень спокойно.
Слишком спокойно. Плохой признак.
— Она дала мне номер.
— И вы его взяли.
— Да.
— Зачем?
Вот оно. Не вопрос мужчины, не вопрос отца. Вопрос человека, которому неприятно, что в мою зону влияния влез кто-то ещё. Особенно она.
— Потому что я не люблю слышать только одну сторону, — ответила я.
— И как? Нравится новая перспектива?
— Не начинайте.
— Почему? Боитесь, что я скажу неприятное?
— Нет. Боюсь, что вы опять начнёте решать за меня, с кем мне разговаривать.
Его лицо стало жёстче.
— Если речь о женщине, которая уже разрушала жизнь моей дочери, я имею право насторожиться.
— Насторожиться — да. Командовать — нет.
— Я не командую.
— Вы всегда командуете, даже когда молчите.
Пауза.
Он смотрел так, будто боролся сразу с несколькими порывами. Отобрать у меня телефон. Отвернуться. Рассмеяться от абсурда. Или, может быть, поцеловать меня прямо здесь, чтобы уже перестать мучить нас обоих словами. Последнее я, конечно, придумала. Надеюсь.