Морщины на его лице казались глубже обычного. Его руки не переставали дрожать, сколько бы глотков он ни делал.
— Квиллон Веритас — твоя дочь.
Произнести это вслух не казалось реальным. Неправильным. Но, возможно, это был мой голос, звучавший безжизненно и хрипло, будто меня здесь не было.
Где бы эта девушка ни появлялась, всё ломается. Красивые вещи.
Там, где они все видели хаос и разрушение, я видел возможность для перемен. Дикая природа, пробивающаяся сквозь треснувший бетон, пытающаяся вернуть то, что принадлежало ей изначально.
— Онера — ошибка, о которой я горько жалею.
Избегая моего взгляда, Джозеф сделал ещё один глоток и приподнял уголки губ, будто Квилл была судебным делом, которое он проиграл. Неприятным, но не стоящим упоминания. Но всегда помнимым.
— Её никогда не должно было существовать.
Одна мысль о том, что я никогда бы не встретил её, если бы Джозеф не изменил жене, ударила меня как обоюдоострый меч.
Был бы я ещё здесь?
Я сглотнул, чувствуя себя чужим в собственной шкуре, не зная, смогу ли я выдержать взгляд Джозефа, если бы он уже не избегал моего.
Я целовал дочь своего наставника, касался её...
Дочь, которая из-за жизни, в которой он её оставил, хотела броситься с моста.
Образы фиолетовых синяков разъедали мой разум, заставляя мою свободную руку сжаться в кулак.
Моё тело больше не сопротивлялось правде, хотя она разрушала острым лезвием то, что сформировалось между мной и моим наставником за двадцать лет.
И он даже не знал об этом.
Джозеф заверил меня, что прикроет мне спину, только чтобы в итоге приставить дуло пистолета к затылку.
И он даже не знал об этом.
Как я мог быть таким слепым? Таким невежественным? Как я мог не видеть знаков?
Образы её запястий заливали мой постепенно проясняющийся разум.
— Суд был не делом об опеке, — выдавил я, подходя к столу и ставя бокал, чтобы он не выскользнул из рук.
— Её мать подала на меня в суд, — прорычал он, обида в его голосе была неоспорима. — Обвинила меня в вещах, которых я никогда не делал, что стоило мне лицензии прокурора.
Вещей, которых он никогда не делал.
— В благодарность за все деньги, которые я дал ей ради этого неблагодарного ребёнка.
Следующим глотком он осушил бокал, поставил его на стол и провёл рукой по сморщенному лицу.
— Я пытался быть ей отцом, вёл двойную жизнь годами, потому что у меня была надежда на этого ребёнка.
Снова он покачал головой. Снова этот смех, заставивший мою вторую руку сжаться в кулак.
— Но я отказываюсь верить, что в её жилах течёт кровь Рихтеров. Она глупа, у неё даже нет аттестата о среднем образовании, а теперь она ещё и становится преступницей.