— Ты останешься здесь. И будешь участвовать в дебатах как мой кандидат.
Эти слова должны были принадлежать мне, хотя я не контролировал их.
Взгляд Квилл говорил о многом.
— Мой отец раскроет мою легенду, как только город узнает, что я его дочь.
— Он не может хотеть, чтобы ты села в тюрьму.
— Тебе это кажется таким невозможным?
Она приподняла обе брови, откинулась на спинку и подтянула обе ноги на скамью, прежде чем поставить тарелку на колени и откусить кусок намазанного маслом тоста.
— Он бы избавился от меня.
Она больше не смотрела на меня, пожала плечами, будто тема не была ни неприятной, ни расстраивающей для неё.
— Его самая большая забота исчезла. Чего ещё он мог бы желать?
Её слова зажгли во мне незнакомый гнев, который ошеломил меня. Потому что он был направлен на Джозефа.
Желание забросать её вопросами, пока пазл Джозеф-Квилл наконец не обретёт полный смысл, усилилось, будто зловещее грозовое облако, нависшее над всеми нами, не было достаточно большим. Но это было бы бестактно. Не мне решать, сколько она мне расскажет, когда расскажет и расскажет ли вообще.
Я стиснул зубы, чувствуя себя бессильным.
— Тогда мир не узнает.
Она замерла с тостом перед ртом, снова приподняла обе брови, её взгляд был настороженным.
— Ты сохранишь это в тайне?
Моим первым побуждением было поехать к Монике, рассказать ей всё и столкнуться с Джозефом на следующем заседании факультета в Мейплкресте, пока у меня не будет всей необходимой информации. Пока на его лице не появится раскаяние. Раскаяние за то, что не имело ко мне отношения, и всё же мне казалось, что Джозеф причинил боль мне.
Он подвёл свою дочь. На всех возможных уровнях.
Мой взгляд остановился на синяках на её шее.
Этот человек был монстром.
— Как бы сильно я этого ни хотел, — выдавил я, пытаясь одновременно успокоиться. — Я не могу принимать это решение за тебя.
Вся правда заключалась в том, что я хотел помешать ей попасть в тюрьму. Даже если она получит только штраф, её досье больше не будет чистым. У неё будет судимость, и этого одного уже достаточно, чтобы разрушить жизнь во многих смыслах.
Если правда о Квилл когда-нибудь выплывет наружу и Джозеф решит посадить собственную дочь за решётку, я разорву его на части.
Мой мобильный телефон зазвонил, и я уставился на имя на маленьком дисплее, стиснув зубы.
— Пожалуйста, не говори ему, что я здесь.
Нерешительно я посмотрел на Квилл, разрываясь между тем, какими будут мои следующие шаги, кто может знать об этом...
Один тот факт, что она живёт со своим наставником, может быть достаточным, чтобы дисквалифицировать её с дебатов. То, что я был её профессором, не делало ситуацию лучше. Люди будут говорить. Люди будут обращать внимание на вещи, которые я пытался подавить. Моя работа была на кону.