Я никогда бы не поверила, что у неё хватит сил сделать это. Что она будет бороться. За нас. За меня.
Но как говорится? Перед каждым падением империя в последний раз восстаёт. Последняя надежда была самой большой, самой интенсивной. А затем пришло падение.
Слеза просто выскользнула из моего глаза. Она была для мамы. Моей чернильной бабочки. Теперь ждущей меня в Стране Чудес.
— Теперь мы здесь. — Он мрачно фыркнул. — И всё, что у нас осталось, — это руководство этим университетом, если я не смогу убедить его вернуться в Вашингтон, прежде чем он пойдёт по моим стопам.
По его стопам...
Он что-то значил для него.
Последнее, что я хотела чувствовать к Давиану, — это зависть. Он вырос сиротой, открыто говорил о том, что у него не было многих вещей, с которыми выросли другие дети. Но у него было то, чего у меня никогда не было. Никогда не будет.
Папа.
— Давиан как сын для меня, — подтвердил мой отец, что должно было быть очевидно для меня всё это время. — Я бы положил мир к его ногам, оставил бы ему и моей дочери свой дом, своё наследство. Однажды — Юридическую школу Мейплкреста.
Кричал ли он когда-нибудь на Давиана, давал ли пощёчины?
— Он никогда не должен был видеть тебя.
Все эмоции исчезли из его голоса.
Он повернулся ко мне, и я снова забыла дышать.
Яда в его глазах было достаточно, чтобы завялить целый сад жёлтых нарциссов.
— Ты отравила меня. Своим простым существованием.
Он подошёл к столу, но остановился у края, давая мне понять одним взглядом, что я никогда не буду его дочерью.
— Но я не доставлю тебе удовольствия утащить Давиана с собой в твою жалкую бездну.
Снова я напряглась.
Чувство, что мой отец может отнять то, что даже не принадлежало мне, болезненно гнездилось в дышащем комке моей груди.
— Рано или поздно он поймёт, что ты плохое вложение. Что ты никогда не сможешь быть нашей наследницей. Сломанная шея, от которой я должен спасти его, пока не стало слишком поздно.
Я никогда не думала, что соглашусь с ним.
Рано или поздно мне придётся покинуть Мейплкрест. Не ради себя. А ради него.
— Считай это предупреждением.
Где-то внутри разрушенного бумажного замка, которым я была, что-то наивное и опрометчивое нашло смелость приподнять брови.
— Что ты собираешься делать? Надеяться, что я не позабочусь о том, чтобы все узнали правду?
Он смотрел две секунды, прежде чем улыбка коснулась его губ.
— Ты думаешь, что ты важнее, чем ты есть. — Он взял золотой нож для бумаг на столе и начал вертеть его в руках. — И всё же я сомневаюсь, что ты хочешь провести свои двадцать лет за решёткой. — Его мрачный фырк сказал мне, что он хотел бы видеть меня там. — Хотя там тебе было бы лучше всего.