Она подтянулась на мне, отводя взгляд, будто это внезапно причиняло ей боль, и я сразу поняла, как много она уже выпила.
Каждая капля была лишней.
— Мама... — вздохнула я и хотела поддержать её. — Позволь мне отвести тебя в постель.
Хотя мне было всего одиннадцать, я была достаточно сильна, чтобы поддержать её. Она была худой. Когда она принимала душ, были видны все рёбра.
— Твой отец всегда был прав. — Она позволила голове опуститься на стену, закрыла глаза и бесконтрольно заплакала. — Ты разрушила наши жизни... — В моём горле образовался ком. — Это даже не твоя вина... — Её следующие слова превратились в глубокое рыдание. — И всё же ты разрушила наши жизни...
Я могла блокировать всё, абсолютно всё. Но всякий раз, когда она пила слишком много и становилась кем-то другим, я понимала, что я самый одинокий человек на земле. Что папа всегда был прав.
Никто никогда не сможет любить меня.
Все они носили маски. Либо чтобы стараться ради меня, либо чтобы защитить себя от тьмы, которую я оставляла в их жизнях. Но когда я была по-настоящему собой, когда я просто существовала, их маски становились слишком тяжёлыми и разбивались у моих босых ног.
Мама заставляла меня ходить по осколкам каждый раз, когда пила слишком много. И это ранило больше, чем любой осколок посуды, который папа бросал в меня.
— Прости, мама.
Я хотела уйти, выбраться отсюда. Играть, пока моя голова не окажется в Стране Чудес. Но мама схватила меня за руку, когда я повернулась, чтобы уйти.
— Я просто хотела простую жизнь...
Она погладила мою руку своими дрожащими, отчаянно улыбнулась — её стеклянные глаза были с тёмными кругами, опухшие — и пошатнулась, будто собиралась снова упасть на колени, но ей удалось сохранить равновесие у стены.
— Девочку, в чьи косы я могу вплетать цветы. Ту, которую я могу наряжать в красивые розовые платья. Ту, которая не обдирает постоянно колени об асфальт.
Это было слишком.
Я не могла больше слушать её, не хотела плакать и становиться слабой перед ней.
Я не хотела становиться похожей на неё, даже если я навсегда останусь её половиной. Обречённая не знать, какую половину я ненавижу больше.
Я не хотела ненавидеть маму. Но она причиняла мне боль. Это всё, что я знала.
Я развернулась, но её хватка усилилась.
— Они заберут тебя у меня, если ты не останешься здесь.
— Мама...
Я хотела успокоить её, но она яростно покачала головой и потащила меня по коридору.
— Давай. Будь хорошей девочкой и спустись в подвал.
Она остановилась перед дверью в подвал и отперла её своим обычным движением, в то время как узел завязался в моём животе.