Его улыбка исчезла, и он поднял взгляд.
Это были моменты, которые я хотела подавить больше всего. Моменты, которые напоминали мне, что то, что так естественно расцветало и дышало между нами, не имело права на существование в этом мире. Цветок, распустившийся в чужом саду. Но где был наш сад?
Я прочистила горло и посмотрела на лист бумаги.
— Пока ты уединился, чтобы сбежать от творческого кризиса — под предлогом приготовления кофе, — я действительно вошла в поток.
Давиан с изумлением посмотрел на множество листов, скопившихся вокруг меня за последние пятнадцать минут.
— Ты всегда много пишешь.
— Тебе стоит увидеть толстые рукописи, которые я... — Я прикусила язык. Он не должен знать, где они. — ...уже написала. В основном книжные серии, некоторые незаконченные. Но я работаю над этим.
— У меня такое чувство, что толстые книги пишут авторы, которым есть что сказать, но никто их не слушает.
Ой. Как же он был прав. Если у тебя нет никого, кто мог бы часами слушать твои восторженные рассказы о сложной концепции книжной идеи или об эмоционально глубоком развитии персонажа, ты чувствуешь себя самым одиноким человеком в мире.
Будто ткань, из которой ты соткан, не имеет отношения к существованию. Будто умы факто-ориентированных сенсоров не запрограммированы на гармонию с умами идее-ориентированных интуитов.
— Самые длинные книжные серии с самым детальным миростроением пишут те, кому пришлось построить страну чудес из пепла своей реальности, чтобы выжить.
Наши глаза встретились, но я заставила себя собрать написанное, мои пальцы дрожали из-за того, что я собиралась сделать.
Это была глупая идея. И всё же я собиралась сделать это.
— Довольно горько-сладко, — рассеянно рассмеялся Давиан. — Лучших книг не существовало бы без всей боли, через которую пришлось пройти авторам.
— Горько-сладко? — фыркнула я с разочарованием, пытаясь отогнать мысль о том, что мои книги никогда не будут среди лучших. — Ты имеешь в виду, скорее трагично.
— Ты превращаешь страдание в искусство. Единственный выбор, который у тебя есть, — принять, что этот механизм выживания нашёл тебя.
На этот раз я приподняла брови. — Для того, кто перестал писать, это оптимистичные слова.
Давиан стиснул зубы, пристально глядя на лист бумаги перед собой, его челюстные кости двигались точно вдоль щёк, давая мне возможность потеряться в мягкой седой линии у его висков.
Поцелуй времени. Не больше чем тихое предупреждение жизни о том, что все мы подчинены четырём сезонам.
Мы оба были в лете, но для меня это было начало июня, для него — конец августа. И всё же наше лето казалось мягким, слишком холодным, чтобы называться летом.