— Как твоя рука?
Удивлённая, я перевела взгляд с Давиана на руку, подняла её и уставилась на корковый шрам, который чесался, когда я не использовала мазь, которую дал мне Давиан. Иногда он разрывался на ладони, слегка кровоточа, напоминая мне, что люди, чья работа — защищать нас, находятся ближе всего к тому, чтобы разрушить нас.
— Лучше, чем мои костяшки и локти, — тихо рассмеялась я, потому что не хотела думать о том, чего Давиан даже не знал.
— Что с ними?
Удивлённая, я подняла взгляд и показала ему красные выступающие кости над запястьями.
— У тебя этого нет? Когда много пишешь? Я обычно использовала губки для поддержки.
Он уставился на мою правую руку.
— Боюсь, я забыл, что значит много писать. Всё, что я помню, — я часто застревал, у меня заканчивались идеи, пока я не сжигал многие рукописи и потом сожалел об этом.
Моя душа буквально сжалась, как и выражение моего лица.
— Ой. Сжигать. Одно это слово причиняет боль.
Он тихо усмехнулся, отпил кофе, и я сделала то же самое.
Чёрный кофе с корицей. Простой. Каждый мог его сделать. Но кофе Давиана не просто согревал моё тело.
— Я представляю, что ты пишешь так много, что ты уже настолько опытна, что всё, что ты пишешь, высокого качества, и тебе не нужно ничего уничтожать.
Это было бы ложью. О чём он думал? Он должен был знать, что если он описывал себя как находящегося за много миль от совершенства, то я была где-то в другой вселенной, далеко от совершенства, гниющая.
— У меня есть другие недостатки в писательстве. Много незаконченных серий, которые я не знаю, закончу ли когда-нибудь. Проекты в ящиках, которые мне, вероятно, придётся похоронить в какой-то момент, потому что я слишком много меняю, или просто не могу найти время для всех этих идей. У меня есть книги, которые я начинаю с страстью, но затем теряю связь с главным героем или с концепцией, и эти моменты болезненны. Это дни, когда я чувствую себя неуравновешенной и ненадёжной, когда я сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь опубликовать серию, не разочаровав читателя в какой-то момент, потому что я не продвинулась.
— О, да. Это чувство будет преследовать тебя во сне.
Я удивлённо подняла взгляд.
Значит, он знал это?
— Тем не менее, я не сдаюсь. — Я приподняла бровь, осуждающе посмотрела на него, и он поднял взгляд, не поднимая головы, как виноватый щенок. — То, что даёт мне письмо... Я была бы идиоткой, если бы назвала это хобби и позволила тому, что вы все называете разумом, победить.
— Я знаю, что я идиот.
— Нет. — Я пододвинула к нему перьевую ручку. — Просто пиши, и всё остальное станет неважным через несколько секунд.