Его брови взлетели вверх.
— Тогда объясни мне, как после всех этих лет, когда между вами ничего не было, что-то внезапно смогло вас разлучить.
О, определённо нет.
— Он может сказать тебе это сам. Я не буду ему мешать.
Мне показалось, что я увидел вспышку недовольства в глазах Арнольда. Что-то, что обычно должен был выносить только его сын.
Все эти годы я задавался вопросом, почему он так ненавидел Троя. Теперь я знал. И я бы хотел не знать.
— Я всегда думал, что его лояльность принадлежит мне. Но сейчас я сомневаюсь в этом.
Он подошёл к окну, зажёг одну из своих сигар — которые лежали там в открытом футляре — и затянулся.
— Лояльность не может расти там, где царит страх.
Он мрачно фыркнул, повернул голову ко мне, с забавным взглядом, сочащимся безразличием и презрением.
— Страх. — Его улыбка мгновенно исчезла. — Почему он должен бояться меня? — Его глаза сверлили мои. — Ты боишься меня, Давиан? — Было трудно не отвести взгляд, потому что что-то в его взгляде пыталось извлечь из меня знания. — Джозеф рассказывал тебе страшные истории?
— Нет. Не рассказывал.
Я разорвал зрительный контакт и посмотрел на краснодеревый стол с полупустыми бокалами.
Почему он этого не сделал, останется для меня загадкой навсегда. Как и тот факт, что он защищал Троя.
Джозеф жил в своей собственной ложной реальности, вероятно, видел себя хорошим человеком и не мог выносить хаос, который оставляли после себя все его плохие решения.
Он терял себя в своей алкогольной зависимости и в конце концов затянет в неё и своего единственного настоящего сына, если мне не удастся скоро открыть глаза Тони.
— Знаешь, Джозеф никогда не сомневался в тебе. — К сожалению, это не было ложью. — Я, с другой стороны...
Я поднял взгляд, ничуть не удивлённый тем, что Арнольд наконец сказал вслух то, что я видел в его глазах все эти годы.
— Он говорил, что ты немец, как мы.
Подавив усмешку, я наблюдал, как Арнольд пользуется пепельницей.
Откуда Джозефу было знать это?
— Ты можешь быть немцем, но ты слаб, мальчик. — Он глубоко затянулся, выдохнул дым, прежде чем продолжить. — Я увидел это в первый же день, когда Джозеф взял тебя под своё крыло. Острый, трудолюбивый, амбициозный... — Он тихо рассмеялся. — И всё же хрупкий.
Мои внутренности сжались.
Этот человек не знал меня.
— Ты, наверное, удивляешься, откуда я это знаю. — Он сделал ещё одну затяжку. — Мой брат был похож на тебя. — Он выдохнул дым. — Он был тихим, думал, что должен иметь умное мнение обо всём, наблюдал за всеми и держал свои мысли при себе, только чтобы поучать людей за закрытыми дверями. И всё же он знал, когда лучше промолчать. — Он кивнул, явно наслаждаясь воспоминаниями о человеке, с которым я не хотел иметь ничего общего. — Он был бы хорошим лидером. — Его следующий вздох был тяжёлым. — Но он предпочитал рисовать, а не служить войне и своему отечеству, и в конце концов повесился в саду, потому что предпочитал рисовать, а не сражаться.