Звучало так, будто юная Моника и я были похожи, хотя она была умной и трудолюбивой.
Я бы хотела встретить её тогда, хотя была благодарна, что мне не пришлось жить в такое ограничительное для женщин время.
Тот факт, что в Мейплкресте на рубеже тысячелетий всё ещё не было студенток-юристок, был достаточно сомнительным.
— Я всегда молчала, когда мальчики в моём классе насмехались над моими целями, пропускала все комментарии мимо ушей, ничего не говорила семье, потому что хотела дождаться восемнадцати лет и затем уехать из этого города.
Её пальцы нервно теребили всё больше, пока она не засунула руки в карманы пальто.
— Но отец узнал и ударил меня. Его беспокоило, что его дочь не хотела подчиняться. Поэтому он взял меня с собой на один из своих вечеров с ближайшим другом. Арнольдом. Он должен был отговорить меня от желания изучать право.
Любой последний остаток лёгкости исчез при одной мысли о всех тех унижениях, которые ей пришлось вынести в этом городе только потому, что она не вписывалась в его картину.
— Мы были у Арнольда. Там были Джозеф и его отец. И Джозеф просто сидел и слушал с бесстрастным лицом, пока наши отцы и Арнольд насмехались надо мной, а Арнольд рассказывал мне, какое место женщины занимают в обществе.
Я смотрела на дорожку, с отвращением к этим мужчинам и их методам. К их самому существованию.
Как Моника могла поддерживать хорошие отношения с моим отцом, когда он был частью той самой системы, которую она так старалась реформировать?
— Мне было пятнадцать. До сих пор я задаюсь вопросом, где я нашла смелость начать спор с Арнольдом, хотя знала, насколько он консервативен. Я была глупой и наивной, должна была промолчать и просто исчезнуть из Мейплкреста в восемнадцать. Но я не промолчала. Я сказала этим мужчинам свои честные мысли и что я собираюсь изучать право, прекрасно зная, что отец накажет меня за это дома.
Я стиснула зубы.
Моника не была глупой. Она была храброй.
— Я никогда не забуду, как Арнольд посмотрел на меня. Будто я была у него бельмом на глазу. Будто я расстроила его.
Я не хотела вспоминать Арнольда, потому что каждый раз, когда я думала о нём, в моей голове всплывали образы. Образы крови. Образы мальчика с широко открытыми глазами. Безжизненными глазами.
— Рихтеры ушли в какой-то момент, и когда мой отец хотел уйти со мной, Арнольд остановил нас и сказал ему: «Позволь мне показать твоей дочери, какова работа юриста, и я обещаю тебе, она больше никогда не подумает об изучении права».
У меня свело желудок.
Что всё это имело отношение к Давиану?
— Отец смотрел на него. И у меня до сих пор есть этот образ в моей памяти. Момент, когда мой отец так жаждал, чтобы его дочь подчинилась ему, что он просто кивнул и сказал мне, что будет ждать меня в машине.