Тем временем перед ней тянулись долгие месяцы безлюдной нью-йоркской весны, в конце которой ждало лишь нескончаемое, пустое лето в Адирондаке. В юности она испытала мрачную глубину такого лета, но тогда в ней теплилась надежда вытащить на поверхность какой-нибудь серьезный улов. Теперь же она поняла: там нечего ловить. Люди, которых она хотела видеть, будут в Ньюпорте или в Европе, а Ундина четко нацелилась на определенную мишень и, унаследовав жесткие отцовские деловые инстинкты, не могла позволить себе свернуть с пути ради мимолетных развлечений.
Достижение какой-либо долгосрочной цели всегда давалось ей с трудом, поскольку на пути к этой цели приходилось терпеть периоды скуки и лишений, а она этого не выносила. Она и сама это понимала, но ей не всегда удавалось побороть собственную слабость: сейчас ей как никогда требовался совет миссис Хини: «Не теряйте головы, Ундина!» Ее воображения не хватало на долгие полеты. Она не умела обмануть нетерпение, представляя себе будущее удовлетворение, и сейчас что настоящее, что будущее казались ей одинаково бесплодными. Но ее желание отправиться в Европу и воссоединиться с нью-йоркским мирком, формировавшимся в Лондоне и Париже, было подкреплено причинами настолько серьезными, что они оправдывали обращение за помощью к отцу.
Чтобы изложить суть дела, она отправилась к нему в контору, опасаясь вмешательства матери. В последнее время мистер Спрэгг работал без отдыха, и перенапряжение становилось заметно. В Нью-Йорке он так до конца и не обрел ту же финансовую уверенность, что была у него в Апексе. С тех пор как он сменил штаб-квартиру, его дела шли сомнительным курсом, и Ундина подозревала, что ссора отца со старым политическим союзником – членом палаты представителей Ролливером, – который помог ему преодолеть самые мутные моменты движения за чистую воду, была как-то связана с тем, что ему не удалось закрепиться на Уолл-стрит. Но об этом она имела весьма смутное и туманное представление. Даже если бы «бизнес» не являлся для нее тайной, она была слишком поглощена собственными заботами, чтобы интересоваться делами отца; она и так достаточно уважала его чувства, оберегая его от «беспокойства» в виде возражений миссис Спрэгг. Когда она обращалась к нему с жалобами, он выслушивал ее с неизменным долготерпением; однако Ундина так привыкла «управлять» им, что стала, выражаясь его же языком, «обесценивать» его терпеливость, и когда она замолчала, ее сердце замерло от волнения. Отец откинулся на спинку стула, пожевывая скрытую под обвислыми усами зубочистку. Наконец он погладил безжизненную бороду, сливавшуюся с усами, и потянулся к масонскому символу, затерянному в складках изношенного жилета. Сжав его пальцами, он как будто выудил ответ из тех же порыжевших глубин.