Поначалу княгиня вела себя так, словно совсем забыла их прежнюю дружбу. Наверное, в ее бурной жизни столь незначительный эпизод не оставил следа. Но за ночь до отъезда непредсказуемая Лили, чье настроение постоянно менялось, пригласила бывшую подругу к себе в спальню на откровенный разговор. Разумеется, начала она со своей истории и говорила так подробно, что часы во дворе пробили два, прежде чем она обратила внимание на Ундину.
– Дорогая, вы прекрасны как никогда; разве что полноваты. Видимо, всему причиной семейное блаженство? Осторожнее! Вам нужны эмоции, драма… Вы, американки, поистине невероятны. Ваша жизнь зиждется на переменах и волнении; а потом вдруг появляется мужчина, надевает на палец кольцо, и вы больше никогда не смотрите, что происходит вокруг. Неужели вам ни капельки не скучно? Почему я вас больше нигде не вижу? Полагаю, виновата моя достопочтенная тетушка – она так и не простила мне, что я живу веселее, чем ее дочери. Что ж поделать, раз я не выгляжу как зонтик кюре? Готова поспорить, вас она винит в том же. Но почему вы позволяете ей держать вас взаперти? Какая жалость, что у вас с Шеллем нет ребенка. Они бы обращались с вами совсем иначе.
Ундине постоянно высказывали это сожаление. Слушая княгиню, она покраснела от ярости. Действительно, почему она позволяет держать себя взаперти? Она не могла ответить на вопрос княгини; просто чувствовала, что не способна пробиться сквозь таинственную сеть традиций, обычаев, запретов, опутавших ее, словно непроницаемая паутина. Но тщеславие подсказало очевидный предлог, и она смеясь пробормотала:
– Я и не знала, что Раймон окажется таким ревнивым…
Княгиня уставилась на нее.
– Разве Раймон держит вас здесь? А как же его поездки в Дижон? Чем, по-вашему, он занимается, когда ездит в Париж? Политикой? – Она иронично пожала плечами. – Политика не занимает мужчину после полуночи. Боже мой! Дорогая моя, когда мне рассказывают о распутных американках, я всегда говорю: вы – единственная оставшаяся в мире невинная женщина…
XL
После отъезда княгини Эстрадины дни в Сан-Дезер поползли, неотличимые один от другого; Ундина все глубже погружалась в мощное медленное течение, питаемое многочисленными притоками. Старый дом, так долго хранивший нерушимые традиции, наложил на нее какое-то безымянное заклятье: много поколений все здесь шло одинаково, и менять существующее положение вещей казалось такой же глупой затеей, как бороться со стихией.
Прошла зима, календарь вновь отмечал первые дни весны, но хотя на конских каштанах на Елисейских полях набухли почки, на травянистых тропинках и вдоль склонов холмов вокруг парка в Сан-Дезер еще лежал снег. Иногда, глядя в окно галереи Буше, Ундина думала, что будто никогда и не видела другого пейзажа. Даже периодические поездки в Париж не производили впечатления: жизнь многолюдных улиц превращалась в тень, стоило черно-белому горизонту Сан-Дезер вновь сомкнуться над ней.