– Я сделаю все, что скажете, Ундина! Чтобы удержать вас, я пойду на что угодно, богом клянусь!
Она отвела взгляд от зеркала и остановила его на лице Питера, съежившемся и увядшем, как у старика. Его нижняя губа странно подрагивала…
XXI
Весна в Нью-Йорке сменила больше погодных крайностей, чем обычно, и наконец подошла к порогу знойного июня.
Усталому Ральфу Марвеллу, занятому делом, фантастические капризы погоды казались не более чем дополнением к хаосу его жизни. Как странно после четырех лет брака вновь оказаться в старой коричневой комнате на Вашингтон-сквер. Он никак не думал, что именно сюда доставит его пегас; и как человек, возвратившийся в дом, где прошло его детство, он обнаружил, что все там куда меньше, чем ему казалось. Неужели границы царства Дагонетов действительно сузились, или же пробоина в крепости его собственной жизни раскрыла перед ним более широкий обзор?
Между ним теперешним и прежним, конечно, существовали и другие различия, кроме тех, что воплощал собой ребенок в соседней комнате. По правде говоря, Пол стал главным связующим звеном между Ральфом и его прошлым. К сыну он по-прежнему относился в общем и целом как положено по дагонетовской традиции: хотел привить Полу сдержанность и разборчивость, разделявшие традицию и модный нынче дух безграничных уступок. Но себя он судил иначе. Со времен сделки с Моффатом он чувствовал, будто живет по новым правилам. Он не знал наверняка, что они хуже прежних; впрочем, он уже ни в чем не был уверен. Возможно, его растущее равнодушие – всего лишь реакция на продолжительное нервное напряжение: мать и сестра явно так думали, что выражалось в их молчаливом за ним наблюдении и постоянном пребывании поблизости. Их осторожность напоминала тихие шаги у постели больного. Они не позволяли себе критиковать Ундину, не задавали ему неловких вопросов, не проявляли неуместного сочувствия. Они просто приняли Ральфа, смирившись с его условиями, впустили в ту жизнь, которую он им оставил, и в их молчании не было тех легких укоризненных ноток, которые могут ранить сильнее любых слов.
Некоторое время он получал еженедельные письма от Ундины. Какими бы туманными они ни были, как бы ни разочаровывали его, но все же помогали пережить день; но он ждал их скорее как предлог для ответа, нежели ради их содержания. В беседе Ундина за словом в карман не лезла: Ральфа всегда поражал ее богатый словарный запас и умелое использование выражений за пределами современного лексикона. Она явно почерпнула это не из книг, поскольку никогда их не открывала. Скорее, это были странные отголоски красноречия ее деда-проповедника. Однако в своих кратких, бесцветных письмах она повторяла одни и те же унылые утверждения одними и теми же бедными словами. У нее все хорошо, она «наносит визиты» вместе с Бертой Шэллум, ужинала с мистером и миссис Джим Дрисколл, или Мэй Беринджер, или Дикки Боулзом, погода слишком прекрасна или слишком ужасна; вот и все новости. На последней странице она выражала надежду, что Пол здоров, и просила поцеловать его, но не высказывала никаких пожеланий по поводу ухода за ним и не спрашивала, чем он занимается. Оставалось лишь предположить, что, зная, в каких он хороших руках, она считала подобную озабоченность излишней; именно так Ральф и сказал матери.