Ван Деген по-прежнему не сводил с нее глаз: она догадывалась, что он изо всех сил пытается понять, что творится у нее в голове. Наконец он вновь подошел ближе. От него больше не веяло наглостью и угрозой; он стал неуклюже нежным, как будто был до нелепости тронут ее страданиями.
– Ундина, послушайте: почему бы вам не позволить мне все устроить так, чтобы вы могли остаться?
Сердце у нее забилось быстрее, и она подпустила его ближе, встретившись с ним холодным, но лишенным ярости взглядом.
– Что вы имеете в виду под «все устроить»? Оплатить мои счета? Разве вы не понимаете, что именно это я ненавижу? Больше не позволю втянуть себя в такое… – Она накрыла ладонью его руку. – Пришло время мне проявить благоразумие, Питер. Поэтому мы должны попрощаться.
– Хотите сказать, вы вернетесь к Ральфу?
Помолчав, она пробормотала:
– Я никогда к нему не вернусь.
– Значит, вынамерены выйти замуж за Шелля?
– Я уже сказала, мы должны попрощаться. Я должна обеспечить себе будущее.
Он застыл в мучительной нерешительности; его ленивый ум и нетерпеливые чувства боролись с проблемой, решить которую было им не по силам.
– Разве я здесь не затем, чтобы обеспечить ваше будущее? – наконец сказал он.
– Никто не обеспечит мне его тем способом, на который вы намекаете. Я бы предпочла больше никогда вас не видеть…
Он изумленно посмотрел на нее.
– Ну, черт подери… Если вы так считаете! – Он отвернулся и бросился к двери.
Она замерла там, где он ее оставил. Каждый нерв ее был напряжен. Вся эта сцена четко отпечаталась в сознании Ундины: она видела, как за окном меркнет летний свет, слышала шаги горничной, раскладывавшей в комнате за стеной платье для ужина. Потревоженные топотом Ван Дегена чайные розы на письменном столе роняли лепестки на письмо Ральфа и мятую телеграмму, видневшуюся сквозь решетчатые стенки корзины для бумаг.
Еще секунда, и Ван Деген уйдет. Хуже того, пока он медлит на пороге, Шэллумы и Шелль, не дождавшись ее, примчатся из леса и застанут их вместе. Эта и другие перспективы побуждали ее к действию, но она не двигалась, не уступала, изображая гордое, но вызывающее жалость самоотречение.
Ван Деген протянул руку к двери, приоткрыл ее и обернулся:
– Значит, больше вам нечего сказать?
– Нечего.
Он распахнул дверь и вышел. Она увидела, как он остановился в прихожей, чтобы взять шляпу и трость. Его грузная фигура чернела на фоне яркого света. Луч от светильника упал на нее в темной гостиной, и в зеркале напротив ее отражение распустилось подобно цветку. Она в ожидании смотрела на него. Ван Деген нахлобучил шляпу и медленно открыл дверь в холл. Затем резко обернулся, бросился обратно в комнату, загородив своей тушей отражение Ундины, и подбежал к ней.