По прошествии нескольких недель и родителям, и дочери стало очевидно, что дальше их странная связь продолжаться не может. Все новое и незнакомое вызывало у миссис Спрэгг такую тревогу, что она вскоре переросла в ужас, а невероятное количество отелей и их неисчислимая вместимость начали угнетать мистера Спрэгга.
– Не то чтобы они сами по себе так уж впечатляли, но их чертовски много. Куда ни отправишься, их там как мошкары. – И он начал подсчитывать на обрывках бумаги, на обратной стороне счетов и на полях старых газет количество путешественников, которых можно было одновременно разместить, искупать и накормить на европейском континенте. – Пятьсот спален… триста ванных комнат… нет, в этом триста пятьдесят ванных комнат: допустим, две трети гостей делят номер… как думаешь, примерно столько, Унди? Носильщик в Люцерне говорил, немцы спят по трое – что ж, допустим, восемьсот человек, по три блюда в день на человека; нет, четыре, если учесть послеполуденный чай; а то последнее место, где мы побывали, высоко в горах, – да только на одном этом пятачке семьдесят пять отелей, и все забиты… Понятия не имею, откуда взялись все эти люди…
Дочери казалось, будто он много дней не меняет тему; и вдруг он пришел в себя и заявил:
– Послушай, Унди, я должен вернуться домой и заработать денег, чтобы все это оплатить.
Никто из троих даже не подумал, что Ундина вернется с ними; и после того как она проводила их к пароходу и их лица, отмеченные печатью смутного облегчения, слились с толпой пассажиров, махавших платочками у поручней, она вернулась в Париж одна и безуспешно попыталась найти помощь у Индианы Ролливер.
XXVII
Она по-прежнему обдумывала эту последнюю неудачу, когда как-то раз на террасе отеля к ней подошла девушка, которую она видела возле инвалидного кресла пожилой женщины в мятой черной шляпке под странным зонтиком с бахромой и складной ручкой.
Девушка, маленькая, субтильная и загорелая, была одета с пренебрежением к моде, что странно сочеталось с лиловой пудрой на мальчишеском лице и следами краски в темных, неопрятных волосах. В ней словно поселилось несколько разных личностей, одну из которых, долго провисевшую в гардеробе, торопливо достали, сочтя вполне подходящей по случаю.
Сунув руки в карманы пиджака и доброжелательно улыбаясь, она подошла к Ундине и поинтересовалась – на симпатичном парижском английском, – имеет ли удовольствие говорить с миссис Марвелл.
Получив утвердительный ответ, она улыбнулась более осознанно и продолжала:
– Кажется, вы знакомы с моей подругой, Сашей Адельшайн?