– Они правы… в конце концов, в чем-то они правы, – пробормотал он, вставляя ключ в замок.
Подними имелись в виду его мать и старый мистер Урбан Дагонет, с самых ранних воспоминаний Ральфа так прочно ассоциировавшиеся со старым домом на Вашингтон-сквер, что они уже могли считаться его сознанием, а он – их телом. В данном случае дом подтверждал их незыблемую правоту вот в чем: эклектичные архитектурные черты домов на другом конце Пятой авеню были признаком социальной деградации. Заперев за собой дверь и пройдя в вестибюль, где двери из темного красного дерева и черно-белые мраморные полы создавали эффект скромного интерьера в голландском стиле, он сказал себе: то, что Поппл называл обществом, на самом деле ничем не отличалось от домов, в которых это общество обитало, – всего лишь куча вычурных украшений поверх полезного, но тонкого стального каркаса. Стальной каркас строился на Уолл-стрит, украшения поспешно добавлялись на Пятой авеню, и сочетание выходило столь же уродливым и фальшивым, столь непохожим на тот однородный цвет, который в других странах считается обществом, как союз между горгульями Блуа на крыше Питера Ван Дегена и поддерживавшими ее стенами.
Такони всегда говорили; и в этом отражалось мировоззрение Дагонетов, взгляд Дагонетов на жизнь, самые линии мебели в старом доме Дагонетов. Иногда Ральф называл мать и деда аборигенами и сравнивал их с исчезнувшими обитателями Американского континента, обреченными с приходом завоевателей на быстрое вымирание. Ему нравилось описывать Вашингтон-сквер как «резервацию» и пророчествовать, что в скором времени его обитателей станут показывать на этнологических выставках, где они будут с жалким видом заниматься своим примитивным трудом.
Нью-йоркские аборигены считали своим идеалом обличье незаметного, осмотрительного среднего класса. Но юноше вдруг пришло в голову, что они чрезвычайно последовательны и респектабельны по сравнению с хаотичной всеядностью современного Нью-Йорка. Он тоже прежде хотел быть «современным», полушутя восставал против ограничений и запретов старого кодекса поведения, и была какая-то ирония в том, что в эту самую минуту он вдруг понял: на противоположной стороне есть что-то сто́ящее и его место теперь – там.
VI
Наверху, в своей коричневой комнате, озаренной пламенем камина, он рухнул в кресло и предался воспоминаниям… Сначала Гарвард, потом Оксфорд, затем год странствий и богатого опыта. Вернувшись в Нью-Йорк, он изучал юриспруденцию и теперь имел стол в престижной конторе, на протяжении нескольких поколений служившей Дагонетам. Но профессия была наименее реальным аспектом его жизни. Окружавшая его в эту минуту реальность состояла из старых, еще времен колледжа шкафов, забитых книгами, стопок книг на столах и стульях, а еще набросков – он умел рисовать очаровательные вещицы, вот только не умел их заканчивать! – и страниц, исписанных прозой и поэзией, на письменном столе у его локтя. Тоже очаровательные вещицы, но, как и наброски, неоконченные.