За спиной Липском громко прошептал:

– Девушки, я, наверное, побегу. Вернусь, когда представление закончится.

Они услышали, как он шаркающей походкой покидает ложу. Мэйбл вернулась к спокойному созерцанию сцены.

В начале последнего антракта Ундина встала, не желая здесь больше задерживаться. Погрузившись в изучение зрительного зала, Мэйбл ничего не заметила, но когда Ундина в одиночестве прошла в глубь ложи, отворилась дверь и вошел Ральф Марвелл.

Ундина замерла, подняв руку, чтобы снять висевший на стене плащ. Эта поза подчеркивала стройность ее фигуры, ее рост и нежный изгиб шеи, еще более заметный оттого, что она слегка запрокинула голову. Лицо ее выглядело бледнее и мягче обычного, а глаза, задержавшиеся на лице Марвелла, казались глубокими и сияли, словно звезды, из-под неподвижных бровей.

– Ах… Неужели вы уходите? – воскликнул он.

– Думала, вы не придете, – просто ответила она.

– Я специально ждал, чтобы не встречаться с другими посетителями вашей ложи.

Она рассмеялась от удовольствия.

– О, у нас их было не так уж много!

Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.

Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.

Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.

Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.