– Как я могу развестись? С моей религией…
– Так ты же родилась баптисткой, не так ли? В их церковь ты ходила, пока я воскресным утром ждал за углом с коляской старика Хобера. – Оба рассмеялись, и он продолжал: – Если поедешь со мной домой, я прослежу, чтобы ты получила развод, уж поверь. Какая разница, чем они тут занимаются? Ты ведь американка! Тебе нужен продукт домашнего производства.
Она слушала, обескураженная, но увлеченная его непреклонной глухотой ко всем ее доводам и возражениям. Он знал, чего хочет, видел перед собой путь и не признавал препятствий. Ее защита опиралась на трудности, которых для него не существовало; и постепенно она почувствовала, что сдается под твердым напором его воли. Однако причины, от которых он отмахнулся, возвращались с удвоенным упорством, стоило ему замолчать, а ей – представить последствия его требований.
– Ты не знаешь… Ты не понимаешь… – повторяла она, хотя знала, что неведение – часть его ужасающей силы; тщетно пытаться заставить его ощутить ценность того, от чего он просил ее отказаться.
– Слушай, Ундина, – медленно сказал он, словно измеряя степень ее сопротивления, понять которое был не в силах, – давай сразу: да или нет. Если станем тянуть, никому из нас это не пойдет на пользу. Хочешь вернуться ко мне, возвращайся; если нет, прямо сейчас пожмем друг другу руки. Двадцатого меня ждут в Апексе на собрании директоров – мне и так придется телеграммой заказать экстренный поезд, чтобы вовремя попасть туда. Нет-нет, не плачь, у нас с тобой не такая история… Если послезавтра поплывешь со мной, я устрою тебе каюту на верхней палубе «Семантика».
XLVI
Пол Марвелл стоял в величественной библиотеке с высокими потолками в частном доме, расположенном в одном из новых кварталов Парижа, и отрешенно глядел в полумрак за окном.
Внизу на симметрично высаженных вдоль улицы деревьях распускались бутоны; между окнами и верхушками крон Пол видел высокие железные ворота с позолоченным орнаментом, мраморный бордюр полукруглой подъездной дорожки и каемку весенних цветов в черноземе. Он был уже большим мальчиком почти девяти лет, учился в престижной частной школе и в этот день приехал домой на пасхальные каникулы. Дома он не был с Рождества и впервые видел новый особняк, купленный отчимом, где мистер и миссис Моффат торопливо обосновались несколько недель назад по возвращении из Америки. Они постоянно то приезжали, то уезжали; два года, прошедшие со дня их свадьбы, они бесконечно метались между Нью-Йорком и Парижем, мчались в Рим или Энгадин; Пол никогда не знал, где они, разве что получал телеграмму, в которой говорилось, куда они едут дальше. Он даже не знал, что существует какой-то иной, менее лаконичный способ общения между матерью и сыном; однажды, когда товарищ по учебе спросил, часто ли мать пишет ему, он со всей искренностью ответил: