– Не посоветовавшись с тобой? Но дорогое мое дитя, ты всегда выражала полнейшее равнодушие к делам и частенько умоляла меня не утомлять тебя ими. Можешь не сомневаться, я прибег к лучшим советам, а моя мать, которая соображает не хуже любого мужчины, считает, я заключил очень выгодный договор.
– Да, уж наверное… Но ведь я, в отличие от тебя, не думаю о деньгах постоянно.
Ее посетило зловещее чувство грядущей опасности, но она так рассвирепела, что не обращала внимания даже на очевидный риск. К ее удивлению, Раймон обнял ее за плечи и улыбнулся.
– У меня множество причин думать о деньгах. Во-первых,ты о них не думаешь; во-вторых, я должен обеспечить будущее нашему потомству.
Ундина покраснела до корней волос. Она привыкла к подобным намекам, и мысль о ребенке уже не наводила на нее такой отчаянный ужас, какой она чувствовала до рождения Пола. На нее незаметно повлияли другие взгляды, возможно, даже ее собственные изменившиеся чувства. Представляя себя матерью будущего маркиза де Шелля, она радовалась мысли, что подарит Раймону сына. Но все эти легкие сантименты смыло волной обиды, и она вспыльчиво оттолкнула его.
– О, дорогой мой, продолжение рода тебе придется оставить брату. У них в апартаментах больше места для детской!
Она дрожала в ожидании ответа, но, поскольку муж не сказал ни слова – только лицо его слегка помрачнело, – подошла к двери и, обернувшись, бросила:
– Конечно, с собственным домом ты вправе поступать как хочешь, не советуясь со мной, но не думай, что я вернусь в эту душную маленькую дыру, пока Юбер с женой живут в роскоши прямо над нами!
– Ах… – пробормотал Раймон де Шелль.
XXXIX
Ундина не выполнила своей угрозы. В мае она вернулась в те самые комнаты, куда клялась больше не заходить, и после пребывания в гулких залах Сан-Дезер скудно обставленные парижские апартаменты показались ей уютными.
Меж тем произошло много событий. Юбер, которому встревоженные родные позволили раньше времени снять траур, сочетался шумным и дорогим браком с богатой наследницей; в доме Шеллей провели трубы, отопление и освещение в соответствии с требованиями невесты; и молодая пара, не довольствуясь утилитарными переменами, передвигала двери, расширяла окна, сносила перегородки, а огромную столовую с трофеями и пилястрами вверила заботам художника-декоратора, сторонника новой теории человеческой анатомии. Ундина молча присутствовала при этом спектакле, наблюдая за смиренным унижением старой маркизы; видела, как герцогиня де Дордонь и княгиня Эстрадина прошли мимо ее двери, направляясь в апартаменты Юбера, где восхищались американскими ваннами и аннамитскими безделушками; присутствовала с мужем на банкете, где Юбер продемонстрировал изумленному кварталу «доисторические» рисунки на стенах столовой. Ундина принимала все это со стоицизмом, развившимся в ней за последние несколько месяцев; шли дни, а она все сильнее чувствовала себя во власти обстоятельств, которым ничего не могла противопоставить. Само отсутствие внешнего давления, какого бы то ни было бестактного утверждения власти со стороны мужа усиливало в ней ощущение беспомощности. Он просто позволил ей сделать вывод, что какое бы значение ни имела для него жена в одном, в другом она весила меньше перышка.