– Вы когда-нибудь собираетесь жениться?
Он бросил на нее беглый взгляд.
– Ну, когда-нибудь – почему бы и нет? Миллионеры всегда что-нибудь коллекционируют. Но сначала мне нужно подкопить миллионы.
Моффат говорил холодно и слегка насмешливо; он еще не успел закончить, а она уже утратила интерес к его ответу. Очевидно, он это понял, потому что встал и подал ей руку.
– Что ж, прощайте, миссис Марвелл. Было невероятно приятно увидеться с вами. Советую обдумать мои слова.
Она с грустью вложила пальцы в его руку.
– У вас никогда не было детей, – ответила она.
XXXI
Прошло почти два года с тех пор, как Ральф Марвелл, очнувшись от долгого сна знойным летом на Вашингтон-сквер, обнаружил, что вся его жизнь изменилась.
Он постепенно свыкся с новым порядком, но ушедшие на это месяцы были настолько темным и запутанным временем, что теперь, придя в себя и оглядываясь назад, он не до конца понимал, как ему удалось это преодолеть; даже сейчас он не слишком твердо стоял на ногах.
Прежде всего он изменил свои приоритеты – составил опись и заново классифицировал их, чтобы хоть что-то казалось столь же важным, как утраченное; иначе зачем ему жить дальше? Он посвятил себя этому со всем возможным упорством, но всякий раз как ему казалось, что он нашел причину, на которую мог бы опереться его рассудок, почва уходила из-под ног и прежняя борьба начиналась снова. У него в жизни две цели – мальчик и книга. Мальчик – аргумент несравнимо более сильный, но им труднее заполнить пустоту. Ральф испытывал к сыну сильнейшие чувства, но не мог думать о нем активно и постоянно, не мог постоянно упражнять страстный, пустой, неудовлетворенный разум, размышляя над сравнительно простыми вопросами, такими как одежда, образование и развлечения для мальчика шести лет. Однако существование Пола служило достаточной причиной, чтобы жить дальше, и он с какой-то холодной страстью вновь обратился к своей заброшенной литературной мечте. Материальные нужды не позволяли бросить работу в конторе, но когда рабочий день подходил к концу, наступало время досуга – голого и пустого, как лишенный мебели дом, и все же у него хотя бы было право обставить этот дом по своему желанию.
Тем временем он наконец смог явиться миру в приличном виде. С ним вновь начали обращаться как с человеком, который не вызывает повышенного интереса. Друзья-мужчины перестали говорить: «Привет, старик, никогда не видел тебя таким здоровым!» Пожилые дамы больше не заверяли его, что он, по их мнению, слишком многое держит в себе, и не приглашали в любой день зайти к ним на тихую дружескую беседу. Его оставили один на один с печалью – так человека оставляют наедине с неизлечимой привычкой или несчастливой связью: ее игнорировали или смотрели в другую сторону, если людям случалось ее заметить.