– Все-таки возьмем паузу?
– Разве не вы только что это предложили? Так или иначе, возможно, это к лучшему, ведь нам придется расстаться на несколько месяцев.
Джентльмен в пальто вновь ушел на второй план; ей показалось, она дрожит, предчувствуя победу.
– Черт подери, – выпалил он, – вам не помешает смена обстановки, вы выглядите очень усталой. Почему бы вам не уговорить матушку сопровождать вас в Париж? На это Ральфу нечего будет возразить.
Она покачала головой.
– Вряд ли она сможет себе это позволить, даже если бы мне удалось убедить ее оставить отца. Вы же знаете, в последнее время дела у отца идут неважно. Я бы не хотела просить у него денег.
– Ах, эта ваша проклятая гордость! – Он подбирался все ближе. – Было бы так просто, если бы я вам хоть немного нравился…
Она замерла на своем краю дивана.
– Мы, женщины, не можем исправить свои ошибки. Не причиняйте мне дополнительную боль, напоминая о них.
– О, глупости! Деньги могут все. Позвольте же мне облегчить ваше положение.
Она снова покраснела и быстро, намеренно посмотрела ему в глаза. Пора разыграть последнюю карту.
– Вы, кажется, забываете, что я… замужем, – сказала она.
Ван Деген молчал. На секунду ей показалось, что он вот-вот упадет поверженный к ее ногам. Но он упорно сидел на месте, и, когда их взгляды встретились, его затуманенные страстью глаза прояснились, как будто на смену воздыхателю вдруг пришел ловкий делец.
– Черт подери, так и я женат! – ответил он, и Ундина поняла, что в этом он все-таки одержал над ней верх.
XVII
Не было для нее ничего горше, чем признаться самой себе, что ее чары не подействовали, однако последний разговор с Ван Дегеном преподал ей урок, ради которого можно было перетерпеть и унижение. Ундина поняла, что совершила ошибку, принимая от него деньги, и если она повторит эту ошибку, ее будущее, несомненно, окажется под угрозой. Она не хотела нищенского существования в сетях легких интрижек: женщине, наделенной ее дарами, жизненные привилегии должны доставаться открыто. За свою короткую жизнь она повидала немало женщин, которые жертвовали безопасным будущим ради сиюминутного успеха, и Ундина намеревалась заложить прочные основы прежде, чем возводить хрупкие стены удовольствий.
Тем не менее отъезд Ван Дегена рассердил ее – ведь на какое-то время он вышел из-под ее влияния. По натуре он не склонен был предаваться воспоминаниям, и главенствовали в его мыслях вещи зримые и осязаемые. Если бы она могла снова оказаться с ним в Париже, где в яркие весенние дни каждый предмет, каждый звук оказывал такое влияние, она, конечно, упрочила бы свои позиции. Все, кого она знает, будут там, и это лишь больше ее раздражало: потенциальные соперницы уже заполонили пароходы, идущие на восток. Нью-Йорк опустел, и Ундина страшно бесилась от поведения Ральфа, который, судя по всему, вообще этого не замечал. За годы их супружества ей лишь однажды выпал шанс покорить Европу, и этот шанс испортила непостижимая несговорчивость ее мужа. Теперь она знала, как весело и многолюдно было в Париже и Лондоне, пока они зачем-то прозябали в Италии.