Из-за резкости его тона и жеста трепетно опускавшиеся на пол обрывки бумаги показались ей пощечинами, и ее охватила ярость вперемешку со страхом.
– Как ты смеешь со мной так разговаривать? Никто и никогда на такое не осмеливался. Говорить с женщиной в подобном тоне, по-твоему, достойно и честно? Теперь, когда я знаю, как ты ко мне относишься, я больше ни дня не хочу оставаться в твоем доме. И не стану – сейчас же уйду!
С минуту они стояли лицом к лицу, наконец в полной мере познав глубину взаимного непонимания; затем Раймон отвел от нее взгляд и указал на обрывки бумаги на полу.
– Если ты способна на это, значит, способна на что угодно! – сказал он и вышел из комнаты.
XLIII
Ошеломленная, она смотрела ему вслед, зная, что когда они увидятся вновь, он станет вести себя вежливо и сдержанно, будто ничего не произошло, но все будет продолжаться, как раньше – так, как угодноему . Нечего и надеяться поколебать его уверенность или изменить его взгляды – это все равно что пытаться перевезти крепкую каменную кладку Сан-Дезер на телегах, на которых так легко передвигались здания Апекса.
Ею овладел гнев, как в детстве, не оставив никаких чувств, кроме желания ранить и уничтожать; но сколько бы она ни искала, не могла найти брешь в мощных доспехах мужа, выкованных из привычек и предрассудков. Долгое время она сидела там, где он ее оставил, глядя на портреты на стенах, которые, казалось, объединились в попытке бросить ее в темницу. До сих пор она полагала, что ей все по плечу, но теперь против нее стояли мертвецы: люди, которых она никогда не встречала и чьи имена не могла запомнить, будто устроили заговор против нее под украшенными гербовыми щитами надгробиями в Сан-Дезер.
Взгляд обратился к стоящей под картинами старой мебели теплых тонов и собственному праздному отражению в зеркале над каминной полкой. Даже в этой комнатушке было достаточно дорогих штучек, способных освободить ее от наиболее срочных проблем; а сокровища большого дома, в котором эта комната была лишь крохотной ячейкой, и еще более великолепного дома в Бургундии сумели бы опустошить даже кошелек Моффата. Ей нравилось находиться среди таких вещиц – не понимая их значимости, она считала их подходящими декорациями для красивой женщины, воплощающими редкость и утонченность, которыми она, по собственному мнению, всегда отличалась; если бы она по-прежнему была женой Моффата, он бы дал ей именно такую обстановку и возможность жить, как ей пристало.
Это озарение заставило ее задуматься о том, о чем она многие годы старалась не вспоминать. Впервые после тех далеких, проведенных вместе недель она позволила себе сызнова пережить их краткое приключение. К Элмеру Моффату ее тянуло с самого начала – с того дня, как Бен Фраск, брат Индианы, привел его на церковный пикник в Малви-Гроув, и он тут же захватил Ундину, усевшись рядом с ней в большом экипаже по пути в рощу и заняв место Милларда Бинча (с которым она все еще была помолвлена, пускай и как-то непостоянно и невнятно). Он качал ее на качелях между деревьями, катал по озеру на лодке, целовал, играя в фанты, присудил ей первый приз на конкурсе красоты, который легко организовал и очень галантно провел, и наконец (каким-то образом) ухитрился одолжить у старика Малви коляску и быстроногого жеребца и укатил с ней на огромной скорости, пока Миллард и остальные, глотая пыль, еле ползли следом.