На щеках ее по-прежнему играл румянец, нижняя губа чуть подрагивала. Ральф затеял весь этот разговор исключительно для того, чтобы иметь возможность сказать: «Если ты прямиком из студии, почему я видел, как вы ехали со стороны Морнингсайда?»
Без этого в допросе не было никакого смысла. Он бы только зря пожертвовал своей гордостью. Но теперь, когда они стояли друг перед другом, едва ли не касаясь, она вдруг показалась ему совершенно чужой и далекой, и вопрос так и не сорвался с его губ.
– Это все? – с легкой улыбкой спросила она.
– Да. Лучше переоденься, – сказал он и направился к себе в спальню.
XVI
Жизненные повороты редко отмечены дорожными знаками; точнее, знак всегда есть, но, как правило, установлен на расстоянии – как уведомления о крутом холме или переходе через железнодорожные пути.
Размышляя об этом, Ральф Марвелл подумал, что для него знак был установлен более трех лет назад в роще падубов в Италии. В тот день чаша его жизни казалась наполненной до краев – так он считал тогда. Теперь же понял, что в какой-то момент она переполнилась: содержимое выплеснулось, оставив чашу пустой или, по крайней мере, обнажив на дне осадок, ранее скрытый нектаром. Теперь он знал, что уже не сможет смотреть на руку жены, не припоминая того, что прочел на ней в тот далекий день. На поверхности все было мило, но под розовыми линиями он разглядел предупреждение.
С тех пор его преследовал призрак – печальный дух его иллюзий. Каким-то образом он вдохнул в него жизнь, раскрасил яркими красками, придал ему вещественности посредством своей великой жажды – так человек вдыхает подобие жизни в дорогого сердцу утопленника, которого не в состоянии отпустить. Все это снизошло на него с болезненной отчетливостью наутро после разговора с женой на лестнице. Обдумывая его, он обвинил себя в том, что ему не удалось довести свои подозрения до логического конца, потому что он не осмеливался взглянуть правде в глаза. Но он знал: дело не в этом. Он боялся не правды, а очередной лжи. Если бы он думал, что она скажет: «Да, я была с Питером Ван Дегеном именно по той причине, о какой ты думаешь», – он бы смирился, выдержал бы удар как мужчина; однако она никогда бы так не ответила. Она продолжала бы увиливать, лгать, наблюдать за ним, пока он наблюдал за ней, и в этой игре, несомненно, в конце концов одержала бы победу.
По дороге домой от Эллингов уверенность в этом стала настолько невыносимой, что он едва не вскричал: «Можешь не смотреть на меня – я больше никогда не стану за тобой следить!» Но он молчал, зная, что она не поймет. Той же ночью, пока он поднимался за ней по лестнице в спящем доме, ему стало ясно, как мало она вообще понимает. Она ушла вперед, а он задержался внизу, чтобы запереть двери и погасить свет. Поднявшись наверх, он думал, она уже легла; но она стояла на лестничной клетке на том самом месте, где несколько часов назад он ждал ее. За ужином она сияла ярче всех. Всеобщее одобрение всегда разжигало в ней этот свет, и ореол вокруг нее еще не померк, пока она стояла в полумраке, сбросив с белых плеч сверкающий плащ.