– Я бы предпочел, чтобы ты не ехала без меня.
– Тогда я остановлюсь в «Нуво-Люксе» с друзьями из Америки.
– Ни в коем случае!
– Почему?
– Я считаю это недопустимым.
– То, что ты так считаешь, ничего не доказывает.
Они смотрели друг на друга, и оба дрожали от ярости; затем он взял себя в руки и сказал более миролюбивым тоном:
– Ты как будто не понимаешь, что есть необходимые вещи…
– О, ты тоже – в том-то и проблема. Ты не можешь вечно держать меня взаперти и мешать мне поступать как вздумается только потому, что тебе это кажется недопустимым.
– Я никогда не мешал тебе тратить собственные деньги.
Теперь уже она с искренним изумлением уставилась на него.
– Боже, еще не хватало! Ты ведь мне ни пенса не даешь!
– Ты прекрасно знаешь: мне не жалко. Будь у меня деньги, я бы с радостью отвез тебя в Париж.
– Ты всегда находишь деньги, если нужно тратить их на дом. Если он так дорого обходится, почему бы просто не продать его?
– Продать? Продать Сан-Дезер?
Это предложение как будто показалось ему чем-то чудовищно, едва ли не пугающе знаковым: как будто случайная фраза наконец указала ему, в чем заключается разница между ними – источник всех несчастий. Она не столько поняла, сколько угадала это по переменам в его лице – словно смертоносный растворитель вдруг стер знакомые черты.
– Почему бы и нет? – подстегнул Ундину его ужас. – По крайней мере, хоть какие-то вещи отсюда. В Америке нам не стыдно продать то, что мы не можем позволить себе оставить. – Ее взгляд прошелся по многочисленным гобеленам у него за спиной. – В одной этой комнате целое состояние: за эти гобелены ты мог бы взять любую цену. А ты говоришь, у тебя нет денег!
Следом за ней он окинул взглядом гобелены, затем повернулся к ней.
– Ты не понимаешь, – сказал он.
– Я понимаю одно: об этой рухляди ты заботишься больше, чем обо мне. Тебе проще видеть меня несчастной, чем тронуть какое-нибудь дедово кресло.
Постепенно краска вновь прилила к его лицу, но теперь оно стало жестким, каким она никогда его не видела. Он смотрел на нее как на пустое место.
– Ты не понимаешь, – повторил он.
XLI
После этого случая Ундина в смятении осознала, что не может рассчитывать ни на один из своих прежних приемов нападения. В борьбе за власть она измеряла справедливость своих мотивов умением заставлять людей исполнять ее пожелания. Твердость Раймона поколебала ее веру в собственные претензии, и на смену обычной деловой целеустремленности и желанию добиться цели пришло слепое желание ранить и уничтожить. Но насмешки оказались столь же бесплодны, как и аргументы, а его неуязвимость раздражала еще сильнее, поскольку она видела, что, скажи ему нечто подобное кто-то другой, его бы это ранило: бесполезными слова становились только в ее устах. Даже когда под конец разговора она выпалила: