ХХ
Примерно шесть недель спустя Ундина Марвелл стояла у окна, улыбаясь возвращенному ей Парижу.
Гостиная ее апартаментов, как обычно, ломилась от цветов, мягких подушек и красивых абажуров, создавая обманчивое впечатление стабильности; и за последние несколько недель она действительно почувствовала, что жизнь, которую она ведет теперь, никогда не закончится. Идеальное исполнение всех ее желаний!
Окидывая взглядом многолюдную улицу, на которую свет летнего солнца ложился, словно румянец удовольствия, она ощущала естественное родство с яркой, безмятежной свободой, выражавшееся во всей этой сцене. Два дня ее не было в Париже, и после недолгого отсутствия раскинувшийся перед ней вид казался богаче и насыщеннее. Она наслаждалась всеми материальными деталями: чередой авто, великолепными магазинами, новизной и дерзостью женских туалетов, яркими красками цветочных тележек, аппетитными витринами фруктовых лавок, даже пестрыми птифурами за окнами кондитерских – всем поверхностным блеском и неистребимым разнообразием парижских улиц.
Вид, представший глазам Ундины, олицетворял ее первую пробу настоящей жизни. Каким скудным, каким голодным казалось прошлое в сравнении с изобилием настоящего! Шум, толпа, разнообразие перед глазами символизировали яркость и движение ее жизни. Каждая минута была полна радостного возбуждения. Все казалось увлекательным: долгие часы торга и споров с модистками и ювелирами, беготня по синематографам или продолжительное посещение нового шляпника, полуденная прогулка на авто по тенистому пригороду, где на многолюдной террасе над Сеной можно было быстро проглотить чай, музыку и закат, ураганное возвращение домой через Булонский лес, чтобы переодеться к ужину и вновь отдаться вечерним развлечениям, ужин в «Нуво-Люксе» или «Кафе де Пари», короткая пьеса в Театре Капуцинов или варьете, а затем – потому что ночь «так прекрасна» и жалко было бы тратить ее впустую – быстрый, аж дыхание перехватывает, полет назад в лес, поздний ужин в одном из расцвеченных фонарями ресторанчиков или, при плохой погоде, захватывающая прогулка по местам, где не должны показываться «леди», а значит, можно иногда почувствовать себя их противоположностью – ну не волнительно ли?
Наслаждаясь этим разнообразием, Ундина сравнивала его с бледной монотонностью прошлых лет. Больше всего ее оскорбляло первое лето после свадьбы, европейское лето, которым она не сумела насладиться из-за собственного невежества и извращенных представлений Ральфа об отдыхе. Тогда они были свободны, ребенок не мешал их передвижениям, денежные трудности еще только начинались, жизнь была свежа и блистательна, а ей пришлось потратить время на череду дурно пахнувших итальянских городов. За это она по-прежнему больше всего злилась на мужа; а теперь, когда спустя четыре года мелких домашних неурядиц ей представился новый шанс, он хотел вновь вернуть ее в рабство!