– Конечно, – согласился мистер Спрэгг.
Вернувшись к своему вращающемуся креслу, он сел и принялся барабанить по столу пальцами в табачных пятнах.
– Богом клянусь, я так и сделаю! – прогремел Ральф.
Гнев был единственным оставшимся у него чувством. Его обманули, обвели вокруг пальца, выставили на посмешище, но счеты еще не сведены. Обернувшись, он подошел к столу мистера Спрэгга.
– Она, наверное, уехала с Ван Дегеном?
– Моя дочь уехала одна, сэр. Я провожал ее на вокзале. Насколько я понял, она едет к подруге.
С каждой минутой Ральф чувствовал, как его напор разбивается о нерушимую стену фатализма его тестя.
– Неужели она думает, что Ван Деген на ней женится?
– Ундина не обсуждала со мной планы на будущее. – Мгновение спустя мистер Спрэгг прибавил: – А если бы и хотела, я не стал бы обсуждать их с ней.
Ральф с любопытством посмотрел на него, догадываясь, что тесть таким образом намекает, что не одобряет выбор дочери.
– Я буду бороться… я буду бороться! – вновь воскликнул молодой человек. – Можете передать ей, я буду бороться до конца!
Мистер Спрэгг прижал кончик пера к пыльной чернильнице.
– Думаю, вам придется нанять адвоката. Так она об этом узнает.
– Узнает, уж можете не сомневаться!
Ральф вновь расхохотался. Потом, вдруг услышав собственный смех, он замер. Над чем он смеется? О чем говорит? Нужно действовать – прикусить язык и действовать. Бессмысленно выкрикивать пустые угрозы в лицо этому сломленному старику.
Ральфа охватила яростная жажда действия. Свет озарил его разум, мышцы налились силой. Подхватив шляпу, он направился к двери.
Когда он открыл ее, мистер Спрэгг снова встал и медленной, шаркающей походкой подошел ближе. Он положил руку на плечо Ральфу.
– Я бы отдал что угодно – за исключением самой моей девочки, – чтобы с вами этого не произошло, Ральф Марвелл.
– Благодарю вас, сэр, – сказал Ральф.
Еще мгновение они смотрели друг на друга; затем мистер Спрэгг добавил:
– Но этопроизошло . Не забывайте. Уже ничего не изменить. Я не раз убеждался, что об этом стоит помнить.
XXIII
В Адирондаке Ральф Марвелл день за днем сидел на балконе маленького домика у озера, разглядывая отражение пышных белых облаков в воде и темную линию деревьев по краям. Иногда он садился в каноэ и плыл по узкой цепочке прудов к какой-нибудь одинокой лесной поляне, а там ложился на подстилку из сосновых иголок и наблюдал, как над головой у него сгущаются и рассеиваются огромные тучи.
Эти переменчивые формы, которые то выстраивались, то разбивались под влиянием не поддающихся расчету потоков ветра, способных разогнать их, словно горсть пыли, как будто символизировали всю его прежнюю жизнь. Сестра говорила, он хорошо выглядит – лучше, чем когда-либо за последние несколько лет; порой его апатия, его железная неуязвимость перед мелкими уколами и треволнениями повседневной жизни могли сойти за безмятежность восстановленного здоровья.