Поначалу окружавшее молчание давило на него. Он страстно желал кричать о своем унижении, о своем сопротивлении, о своем отчаянии. Затем он почувствовал ободряющее воздействие тишины и вскоре понял, что говорить тут не о чем. Его преследовали разные мысли: бесконечно всплывали из черных источников его скрытого несчастья, подкрадывались во мраке ночи, затмевали свет дня; но когда он пытался облечь их в слова и применить к внешним фактам дела, они как будто не имели к этому никакого отношения. Радость белого солнечного света вновь покинула его небеса; но он никак не мог связать это с такими практическими вопросами, как необходимость решить, одевать ли Пола в бриджи или штаны и стоит ли на зиму вернуться на Вашингтон-сквер или же лучше снять для себя и сына небольшой домик.
В результате он остался под крышей деда, а в ноябре снова вернулся в контору в относительно здоровом состоянии. Его израненная душа постепенно обрастала коркой равнодушия. Возвращение в старую коричневую комнату на Вашингтон-сквер далось ему нелегко. Стены и столы были уставлены фотографиями Ундины: изображения всех форм и размеров выражали все возможные чувства согласно фотографической традиции. Ральф собрал их все при переезде с Вест-Энд-авеню после отъезда Ундины в Европу, и они возвышались над остальными его пожитками, как царил в его сознании ее образ в ту ночь, когда он сидел в этой самой комнате и мечтал, как воспарит с нею ввысь…
Продолжать жить в окружении ее фотографий было невозможно, и однажды вечером, поднявшись к себе после ужина, он начал снимать их со стен, собирать с книжных полок, с камина, со столов. Затем поискал, куда бы их спрятать. Ящики под книжными полками были забиты старым барахлом; даже опустоши он их, фотографии в массивных рамках, скорее всего, не уместились бы туда. Он заглянул на верхнюю полку комода, но там няня хранила старые игрушки Пола, ведерки для песочницы, совочки и ящик для крокета. Каждый угол заполонили бессмысленные жизненные преграды, и ему трудно было даже подумать о том, чтобы расчистить пространство в этом хаосе.
Одну за другой он начал возвращать фотографии на место и не успел еще поставить последнюю, как услышал снаружи голос сестры. Ральф поспешно водрузил портрет на привычное место на письменном столе, и тут миссис Фэйрфорд, ужинавшая на Вашингтон-сквер и заглянувшая пожелать ему спокойной ночи, быстро заключила его в объятия и вернулась к карете.
На следующий день, придя домой из конторы, он не сразу заметил перемены в комнате, но когда рухнул в кресло и закурил трубку, обнаружил, что с каминной полки на него больше не смотрит фотография портрета его жены, написанного Попплом. Он повернулся к письменному столу, но образ жены исчез и оттуда; обведя взглядом стены, он понял, что все фотографии исчезли. Не осталось ни одного изображения Ундины; они были устранены так искусно, а оставшиеся предметы так хитро переставлены, что перемены не привлекали внимания.