Он продолжал говорить в полунасмешливом минорном ключе, словно начинал послеобеденную речь; но по мере того как он продолжал, его тело, до сих пор казавшееся Ральфу чем-то обыденным и вульгарным, будто бы обрело мощь какого-то зловещего монстра, освобожденного из колдовского сосуда. Блестящее красное лицо, лысина и аккуратно зачесанные вокруг нее волосы, квадратные плечи, чересчур аккуратно сидящий костюм, яркий блеск булавки для галстука, короткие черные волосы на ухоженных руках, даже крошечные трещинки и морщинки, проступавшие на его твердой, гладкой коже, – все эти четкие свидетельства его реальности и близости давили на Ральфа, физически вызывая тошноту.
«Этот человек…Этот человек…» – Он никак не мог преодолеть эту мысль.
Куда бы ни обращалось его израненное сознание, всюду был Моффат, всем телом загораживая обзор… Взгляд Ральфа метнулся к хрустальной безделушке на столе у руки Моффата. Тьфу! Чтобы такая рука к ней прикасалась!
Вдруг он услышал собственный голос:
– До моей свадьбы… Вы знали, что они мне ничего не сказали?
– Ну, я так и понял…
Ральф упрямо настаивал:
– Вы знали об этом в тот день, когда я встретил вас в конторе мистера Спрэгга?
Моффат на минуту задумался, будто не мог припомнить упомянутый случай.
– Мы там встречались?
Его благостный вид выражал готовность к просвещению. Но Ральфа захлестнуло другое воспоминание: однажды Моффат ужинал у них дома, они – Ральф и мужчина напротив – сидели за одним столом, а между ними – их общая жена… Очередной приступ ярости лишил его дара речи, но вскоре утих, оставив его наедине с бесполезностью, незначительностью устаревших представлений о присвоении и непослушании. Он будто спотыкался о наследственные предрассудки, как современный человек, надевший средневековые доспехи… Моффат по-прежнему сидел за столом, равнодушный и, очевидно, ничего не понимающий. «Он даже не знает, что я чувствую», – промелькнуло в голове у Ральфа; и вся архаичная структура его обычаев и одобрений рухнула вокруг него.
Сквозь грохот крушения он услышал голос Моффата, чей тон не претерпел никаких заметных изменений:
– Что касается теперешнего дельца… Уверяю вас, я злюсь не меньше вашего, но остается только ждать…
Ральф отвернулся от голоса и обнаружил себя на лестничной площадке, а затем внизу, на улице.
XXXVI
Он стоял на углу Уолл-стрит, разглядывая знойную летнюю панораму. Заметил вихри пыли в трещинах на тротуаре, мусор в сточных канавах, бесконечный поток потных лиц под наклоненными шляпами.
Затем он обнаружил, что поезд с мутными окнами уносит его на север, на сиденьях вокруг – опять вялая толпа, а по вагону разносятся, словно какой-то повторяющийся ритуальный вой, названия станций, объявляемые гнусавым голосом. Слепота внутри него будто усилила физическое восприятие, чувствительность к жаре, шуму, запахам растрепанного летнего города; но рука об руку с более острым осознанием всего этого шло полнейшее равнодушие, словно он был зверем, которого резали заживо, лишив всякой возможности выбора.