Вот он свернул на Уэйверли-плейс и пошел пешком на запад, к Вашингтон-сквер. На углу остановился и пробормотал себе под нос:
– Контора… Я должен быть в конторе.
Ральф достал часы и рассеянно посмотрел на них. Зачем, черт подери, он их достал? Пришлось приложить немало усилий, чтобы понять, что они показывают… Двенадцать часов… Стоит ли возвращаться в офис? Куда проще перейти площадь, подняться на крыльцо старого дома и вставить ключ в замок…
В доме было пусто. Несколько дней назад мать вместе с мистером Дагонетом уехала, как обычно, на побережье Мэна на два месяца. Позже Ральф должен был присоединиться к ним с ребенком… Все шторы были опущены, свежесть и тишина вестибюля с мраморными полами раскрыли ему умиротворяющие объятия… Он сказал себе:
– Сейчас же вызову такси и пообедаю в клубе…
Он отложил шляпу и трость и поднялся по голой лестнице к себе в спальню. Войдя, в ошеломлении обнаружил себя в незнакомом помещении: казалось, прежде он здесь никогда не бывал. Постепенно в глаза стали бросаться все привычные, обыденные вещи, и его охватило болезненное желание и в самом деле очутиться в незнакомом месте.
– Как, ради всего святого, я смогу и дальше здесь жить? – задумался он.
Нерадивая прислуга оставила ставни открытыми, и солнце билось в оконные стекла. Ральф открыл окна, задвинул ставни и побрел к креслу. На лбу выступили капли пота; температура в комнате напомнила ему о зное под падубами на вилле в Сиене, где они с Ундиной сидели в тот далекий июльский полдень. Он видел ее перед собой. В белом платье, чистая и непостижимая, она прислонялась к стволу дерева… «Мы с Ундиной Спрэгг вступили в брак в Опейке, штат Небраска…» Думала ли она об этом в тот день в Сиене? Думала ли она когда-нибудь об этом?.. Это ведь она пригласила Моффата на ужин. Она сказала: «Отец как-то привел его к нам в дом в Апексе… Не помню, встречались ли мы потом…» – а ведь человек, о котором она говорила, когда-то держал ее в объятиях… Возможно, только это она и помнила!
Она лгала ему – с самого начала лгала… Не было ни минуты, когда бы она не лгала ему – намеренно, хитро и изобретательно. Думая об этом, он впервые за много месяцев остро ощутил ее близость, которая когда-то преследовала и мучила его. Ее свежесть, аромат, сияние юности – все это наполнило комнату насмешливым восторгом; и Ральф уронил голову на руки, чтобы прогнать его…
Очередная волна поспешных мыслей смыла это видение. Ему казалось чрезвычайно важным не потерять ни одну из них, ибо они представляли собой все, что следует сказать и сделать, от чего защитить себя; и его разум с равнодушной гибкостью и неутомимой поспешностью спящего, казалось, гнался за всеми ними одновременно. Затем они стали такими же нереальными и бессмысленными, как красные искры, которые он видел, когда давил сжатыми кулаками на закрытые веки, и ему казалось, что, открой он глаза, мысли исчезнут, растворятся в знакомом дневном свете вокруг…