Он ни с кем не мог поговорить об Ундине. Семья погребла эту тему под саваном тишины, откинуть который не решалась даже Лора Фэйрфорд. Что до матери, Ральф сразу заметил, что ее пугает сама мысль о том, чтобы обсуждать ситуацию. Моральные устои Вашингтон-сквер не предполагали подобной катастрофы. Это был «скандал», а не в традициях Дагонетов признавать существование скандалов. Ральф смутно помнил услышанную в детстве историю о подруге миссис Марвелл, которая совершила ошибку, бросив мужа ради более приятного ей спутника. Много лет спустя она вернулась в Нью-Йорк одна, без друзей, больная, и обратилась за помощью к миссис Марвелл. Та не отказала ей в сострадании, но, навещая подругу, носила только черное и две вуали, да к тому же никогда не рассказывала мужу о проявлениях своего милосердия.
Ральф подозревал, что мать и сестра молчали еще и потому, что не до конца понимали, что именно произошло. В их вокабуляре слово «развод» было покрыто настолько темным маревом кривотолков, что ни одна леди не подняла бы руки, дабы развеять его. Они еще не научились различать виды разводов, считая их все одинаково постыдными инцидентами, в которых всегда виновата женщина, но мужчина, будучи невинной жертвой, все равно неизбежно оказывался запятнан. Время, требуемое на «процесс», считалось периодом покаяния, в течение которого родным фигурантов надлежало вести себя так, словно они мертвы; при этом любой прозрачный намек на причину подобного поведения считался верхом неприличия.
Представление мистера Дагонета о деле почти так же сильно расходилось с реальностью. Он лишь сказал, что внук должен «задать жару» виновному; невозможно было заставить его понять, что современная драма о разводе может обойтись и без ловеласа.
– Еще скажи, что в саду не было никого, кроме Адама, когда Ева сорвала яблоко. Говоришь, жена недовольна? Женщина не знает, что она недовольна, пока ей об этом не скажет мужчина. Бог ты мой! Видал я на своем веку расколы, но не думал, что брак можно разбить, как деловое партнерство. Развод без любовника? Да это же… Это так же противоестественно, как опьянеть от лимонада.
После первого взрыва мистер Дагонет замолчал, и Ральф пришел к выводу, что больше всего деда раздражает отсутствие в «скандале» чего-либо джентльменского. Он походил на какой-то непристойный кавардак из мира бизнеса, о чем мистер Дагонет не мог даже приблизительно иметь мнение, поскольку подобного с мужчинами его типа не случалось. То, что это произошло с его единственным внуком, стало, наверное, самым горьким испытанием всей его приятной, размеренной жизни; мысль о том, что он вел себя совсем не так, как надеялся мистер Дагонет, добавила несчастью Ральфа привкус иронии.