Такие взгляды Ральф ловил на себе все реже и реже. В нем начал оживать пересохший источник жизни; бывали дни, когда, проснувшись, он радовался солнцу за окном, когда планировал книгу, когда эти планы действительно занимали его. Он даже мог поддерживать самообман несколько дней – и с каждым разом интервал заметно увеличивался, – прежде чем все вновь рушилось, сжигалось дотла разочарованием. Хуже всего, что он не мог предсказать, когда на него нахлынут горячие волны душевной боли. Иногда они подступали именно в те дни, когда он чувствовал себя наиболее уверенно, когда говорил себе: «В конце концов, жизнь того стоит…» – иногда даже, когда сидел с Клэр Ван Деген, слушал ее голос, наблюдал за ее руками и обдумывал первые главы книги.
Все вокруг твердили ему: «Тебе нужно писать», – и, возможно, он бы начал раньше, если бы не их внимательная навязчивая забота. Все хотели, чтобы он писал, все решили, что он должен этим заняться, что он непременно начнет и его нужно только в этом убедить. Нескончаемое, едва ощутимое давление поощрения – уверенность окружающих, что раз творчество пойдет ему на пользу, он, естественно, может начать прямо сейчас, – действовали на его истрепанные нервы и мешали сильнее любой критики.
Даже Клэр совершила ту же ошибку; и однажды, разговаривая с ней на веранде дома Лоры Фэйрфорд у залива – здесь они теперь встречались чаще всего, – Ральф с некоторым нетерпением ответил:
– Ну, если ты думаешь, что мне нужна именно литература…
Лицо ее мгновенно изменилось, а беспокойные руки задрожали на коленях. Но она сумела воздержаться от ответа и не отвела твердого взгляда от танцующей летней воды, плескавшейся у края газона Лоры. Ральф наклонился чуть ближе и на мгновение как будто почувствовал трепет ее ладони. Но вместо того чтобы сжать ее, отстранился, поднялся со стула и побрел в другой конец веранды… Нет, он не разделял чувств Клэр. Если он любил ее – иногда ему казалось, что любит, – то не так, как она его. Он испытывал к ней глубокую привязанность и бывал счастлив с ней чаще, чем с кем бы то ни было; ему нравилось сидеть рядом с ней и беседовать, наблюдать за ее лицом и руками, и он хотел бы каким-то образом – каким-то иным образом – дать ей это понять; но вряд ли он когда-нибудь сможет вновь испытать нежность и желание одновременно: все это казалось частью ужасной сентиментальной смуты, приведшей к крушению его жизни.
– Я начну писать – конечно, когда-нибудь я начну писать, – сказал он, вернувшись на место. – Роман годами жил у меня в голове; пора вытащить его на свет божий.