Так он рассуждал день за днем, пока спешил назад на Вашингтон-сквер; но, открыв дверь, окидывал взглядом прихожую и не видел письма на столе, и его иллюзии чахли на корню. Она не писала. И не думала писать. Они с мальчиком уже не были частью ее жизни. Когда она вернется, все будет как прежде, с той лишь пугающей разницей, что она распробовала новые удовольствия и он ничего не сможет дать ей взамен. Затем очередная доставка почты из-за рубежа возвращала ему надежду, и он спешил домой, выдумывая новый повод ждать письма…
Неделю за неделей его бросало от надежды к отчаянию, и наконец, не выдержав напряжения, он послал ей телеграмму. Пришел ответ: «Очень хорошо с любовью напишу», но обещанного письма он так и не получил…
Ральф продолжал работать, даже прошел через стадию бурной энергии. Но смятенная юность внутри него боролась за жизнь. Неужели это конец? Неужели он весь свой век потратит на бесполезную, унылую рутину? Конечно, прозаический ответ заключался в том, что никакая духовная катастрофа не меняла финансового положения. Он должен и дальше работать ради жены и ребенка. В любом случае теперь он будет работать в основном ради Пола, а значит, должен действовать на своих условиях и в соответствии с семейными принципами «честности». Он больше ни за что не станет заниматься сделками, подобными той, что заключил с Моффатом. Даже сейчас он не был уверен в ее сомнительности, но поскольку он инстинктивно обратился за помощью к мистеру Спрэггу, а не к деду, значит, что-то с ней было не так.
Партнеры, не мешкая, получили прибыль от внезапной вспышки его активности, а работы у него меньше не стало. Мало того, что он был самым молодым сотрудником фирмы и самым новым ее приобретением, но он еще и меньше всех приумножил ее доходы. Работал он больше всех, выходные по мере приближения лета брал все реже, и ему все менее охотно их давали. Партнеры наверняка знали, что у него финансовые трудности и он не может себе позволить уйти в отпуск. Его «заставляли вкалывать», и он это понимал и терпел, потому что иначе рисковал лишиться работы. Но долгие часы однообразной рутины сказывались на его активном теле и недисциплинированных нервах. Слишком поздно начал он подвергать себя умерщвлению духа и плоти, свойственному жизни обыкновенного работника; и после долгих тоскливых дней в конторе вечера за игрой в вист у деда не стимулировали его так, как ему требовалось.
Почти все уехали из города, но мисс Рэй иногда приходила на ужин, и Ральф, сидя под портретами членов семьи напротив иссушенной Гарриет, уже поблекшей и ставшей похожей на одну из своих двоюродных прабабок, апатично слушал такие же разговоры, какие могли вести люди с тех портретов за этим же столом в те времена, когда нью-йоркская аристократия была сосредоточена в Бэттери и Боулинг-Грин. Видеться с мистером Дагонетом и слушать его всегда было приятно, но едкие замечания деда утратили остроту и стали невразумительными: к настоящей жизни они имели столь же малое отношение, как юмор комедий времен Реставрации. Что касается миссис Марвелл и мисс Рэй, они казались молодому человеку далекими, словно призраки: для них не существовало почти ничего из того, что он считал важным, а их предрассудки напоминали предупреждения нарушителям границ, давным-давно переставшим ступать на запретную территорию.