Для начала она сказала Раймону:
– Глупо твоей матери весь день сидеть у себя. Она говорит, что делает это, чтобы сэкономить на дровах, но если у нас горит огонь внизу, почему бы ей не погасить свой и не спуститься? Не понимаю, почему я должна всю жизнь сидеть в спальне твоей матери.
Раймон не ответил, а маркиза действительно погасила огонь в своей спальне. Но спускаться не стала – просто и дальше сидела у себя, только без огня.
Сначала Ундину позабавило и это, однако вскоре скрытая критика начала ее раздражать. Она надеялась, что Раймон заговорит с ней о поведении матери: на это у нее был готов ответ! Но он молчал, ничего не замечая; желание воздать ему по заслугам разбилось о стену его равнодушия. Он был все так же участлив и обходителен, был готов в определенной степени уступить ее желаниям и удовлетворить ее прихоти. Пару раз, когда она предложила отвезти Пола к дантисту в Париже или поискать в городе слугу, он согласился с необходимостью и поехал с ней. Но вместо того чтобы поселиться в отеле, они вернулись в свои апартаменты, где ковры стояли свернутыми, шторы были задернуты, а экономка готовила еду, когда ей вздумается, притом самую примитивную. Одного взгляда на ярко освещенные окна Юбера хватило, чтобы разозлить Ундину и усилить ее чувство беспомощности.
Как и предсказывала мадам де Трезак, Раймон постепенно ослабил бдительность, и во время поездок в столицу Ундина делала что хотела. Но визиты были слишком краткими, чтобы войти в русло великосветской жизни, и, навещая друзей, она чувствовала себя деревенщиной, не в своей тарелке, как будто даже одежда ее была из Сан-Дезер. Тем не менее нарядами она занималась больше, чем когда-либо: в Париже она проводила у модисток много часов подряд, а в деревне доставка ящика с новыми платьями становилась главным событием никчемных дней. Но распаковывала она их скорее с горечью, нежели с радостью, и платья заполняли гардероб подобно невыполненным обещаниям удовольствия, напоминая Ундине о жизни в «Стенториане», где она разглядывала наряды, так же чувствуя себя обманутой. Несмотря на это, она заказывала все больше, писала модисткам, просила выкройки; к ней приезжали бессчетные коробки со шляпками, она мерила их и по многу дней держала у себя, не в силах сделать выбор. Иногда она даже отправляла в Париж горничную, чтобы та привезла на выбор вуалей, перчаток, цветов и кружев; после мучительных колебаний она почти все оставляла себе – не ровен час выяснится, что в Париже носят именно то, от чего она решит отказаться. Она знала, что тратит слишком много денег, и уже не верила, как в юности, что все решится само собой; но она привыкла покупать что-нибудь, когда ей скучно, и никогда еще не ощущала такой нужды в утешении.