Я снимаю перчатки и раскладываю инструменты рядом с кольцом. Каналы тонкие, но каждый проходит сквозь камень. Их нельзя ломать или выдёргивать: Севран будет гасить поток, а я освобождать кристалл из оправы. Последним останется центральный корень.
Аларик делает шаг ближе и останавливается за пределами серебряного круга.
— Можно мне остаться рядом?
Вопрос звучит неловко. Он не добавляет, что Элиан был и его сыном, не пытается превратить родство в право. Ждёт ответа, положив ладонь на край стола, чтобы не потерять равновесие.
Я смотрю на место возле кольца. Там он не помешает Севрану и сможет подать инструмент, если у меня заняты руки.
— Можешь. Но сейчас ты не будешь просить прощения и рассказывать, что должен был сделать. Я не стану утешать тебя, пока освобождаю сына.
Аларик принимает удар без привычного движения навстречу.
— Понял. Скажешь, если нужно уйти.
Он садится у кольца, оставляя между нами достаточно места. От этой сдержанности не становится легче, но мне не приходится защищать свой момент ещё и от его раскаяния.
Севран гасит первый канал. Серебряная нить тускнеет, я поддеваю её тонким зажимом и вывожу из кристалла. М-3 отзывается теплом в пальцах. Второй канал поддаётся хуже: за годы металл врос в поверхность, и приходится снимать его по доле, не повреждая камень.
Когда остаётся центральная связь, Севран просит остановиться. На дворе взрослые драконы занимают места у всех шести колец. Рейн повторяет по трубе: никто не отдаёт больше названной доли, раненые ядра не открывать, упавшего донора сразу оттаскивать от линии. Его голос иногда срывается на вдохе, но команды остаются ясными.
Я кладу ладонь на кристалл.
Сначала приходит не палата и не лекарство. Я снова просыпаюсь на последних месяцах беременности, когда Элиан толкается под рёбра и не даёт повернуться на левый бок. За окном столицы идёт мокрый снег. Альма ворчит, что я держу окно открытым, а я жду знакомого звука крыльев над двором.
Аларик должен вернуться с границы через три дня. Я считаю их по маленьким отметкам в календаре и каждый вечер вычёркиваю одну. Потом приходит сообщение о задержке. Я начинаю ему письмо, пишу, что ребёнок двигается сильнее остальных, что на этот раз мне страшно радоваться, и что я всё равно хочу, чтобы он приехал до родов.
В памяти перо оставляет кляксу. Я сминаю первый лист, потому что слово «страшно» кажется слабостью, которой муж не должен видеть. На втором пишу короче: «Нам обоим нужен ты». Письмо уносит слуга Кассандры.
След меняется. Эверт приходит вечером, когда Альму отправили за новым лекарством. Он недоволен моим пульсом, говорит о риске внезапного приступа и готовит прозрачный шприц. Я спрашиваю, почему раньше препарат давали в каплях. Лекарь отвечает слишком быстро: так действует надёжнее.