Тем временем Гуннар изловчился и, высоко подпрыгнув, стряхнул с себя медвежонка. А когда тот, упав на землю, приземлился на все четыре лапки и бросился на него снова, ульфхеднар ударил малыша лапой – и тот кубарем покатился по траве, при этом не издав ни звука.
Но я уже поняла, кто этот медвежонок…
Материнским чутьем осознала…
И ринулась на Гуннара, забыв обо всем на свете! Ибо такая ярость мгновенно переполнила все мое тело и душу, что казалось, я вся состою из нее и нет в Девяти Мирах силы, способной остановить меня.
Видимо, увидев что-то в моих глазах, Гуннар поджал хвост, попятился, оскалив пасть, словно предупреждая «не подходи, дроттнинг, я сильнее тебя!».
Но сейчас он был неправ!
Ибо не придумали, не создали боги такого страха, который может остановить мать, дерущуюся за своего ребенка…
И я ударила!
Так, как совсем недавно в мире людей ударил врага мой муж, спасая меня от данов, пришедших за моей жизнью.
Лапой.
Наотмашь.
Прямо по оскаленной волчьей пасти…
Удар немедленно отразился болью в ладони – один из клыков Гуннара рванул ее. Но вместе с болью я почувствовала омерзительный хруст ломаемых шейных позвонков и увидела, как голова волка резко мотнулась в сторону… От этого резкого рывка кожа на шее берсерка порвалась, и из открывшейся раны на траву хлынула желто-зеленая кровь цвета гноя…
Гуннар рухнул на землю и в агонии засучил лапами, словно боялся не успеть в Хельхейм, ледяные ворота которого внезапно разверзлись прямо возле него. И оттуда, из ледяной пустыни, уже ползли к нему три серебристые змеи Грабак, Граввёллуд и Офнир, чтобы утащить в Настронд, Змеиный Чертог, где вечно страдают, мучимые ползучими гадами, души подлых убийц и гнусных предателей…
Но мне была неинтересна посмертная судьба Гуннара.
Я ринулась к медвежонку, подхватила его на лапы и принялась вылизывать мордочку, которую пересекла рана, нанесенная когтем берсерка. Медвежонок слабо дышал, его сердечко билось мне в кровоточащую ладонь, но глаза малыша были закрыты.
– Ну, что скажешь, бог морей и океанов? – раздался где-то далеко над моей головой уже знакомый голос О́дина.
– Скажу, что этот хольмганг нельзя признать честным, – словно сердитый прибой, бьющий об скалы, пророкотал недовольный голос Ньёрда. – Лагерта билась со своим врагом не один на один, ей помогал ее сын.
– Но в мире людей он еще не родился, – усмехнулся О́дин. – Так что в Мидгарде сейчас просто беременная женщина вырвала фюльгья из тела берсерка. И вряд ли можно признать достойным поступок викинга, который вызвал на равный бой слабую девушку. Да, он умер с мечом в руке, но мои эйнхерии никогда не посадят его за один стол с собой.