— Ян, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я знаю, к чему это ведет. Я хочу этого. Но…
Я запнулась, чувствуя, как горло сдавливает. Он замер, поднял голову, и в его глазах я увидела вопрос.
— Я хочу напомнить…хочу чтобы ты понимал, — сказала я тихо, почти беззвучно, — что я не могу иметь детей. Я никогда не смогу. Ты должен помнить, что если мы будем вместе — у нас никогда не будет семьи. Никогда не будет ребенка, который будет похож на тебя. На нас.
Я отодвинулась на подушке, чтобы видеть его лицо целиком. Хотела увидеть его реакцию. Хотела, чтобы он понял, о чем я говорю. Чтобы он не делал вид, что этого не существует.
— Эвелин, — он взял мою руку, переплел наши пальцы и прижал их к своей груди. Там, где билось сердце. Быстро. Глухо. — Я все помню и все понимаю. Я читал твой медицинский отчет в планшете, когда ты спала. Я знаю, что Михаил сделал с тобой. — Он сжал мои пальцы. — И ты знаешь, что я чувствую, когда думаю об этом? Не жалость. Не сожаление. Ярость. Ярость на него, на эту систему, на то, что они посмели отнять у тебя то, что должно было быть только твоим выбором. — Он придвинулся ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лице. — Ты боишься, что я уйду, потому что ты не сможешь родить мне детей? — спросил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Эвелин, я не ищу в тебе мать моих будущих детей. Я ищу тебя. Твою улыбку. Твою руку в моей. Твой смех. Твою решимость, когда ты прикрыла меня в туннеле и приняла пули на себя. Твою нежность. — Он отпустил мою руку и коснулся пальцами моего лица — провел по скуле, по губам, по подбородку. — Если бы мне предложили выбирать — иметь детей без тебя или быть с тобой без детей, — я выбрал бы тебя. Каждый раз. Без колебаний.
— Но ты заслуживаешь… — начала я, но он перебил.
— Я заслуживаю тебя, — сказал он твердо. — И ты заслуживаешь быть любимой. Не за то, что ты можешь или не можешь дать. А просто за то, что ты есть. Ты — единственная, кого мой зверь признал своей парой. Ты — единственная, кто заставил меня поверить, что я могу быть счастлив.
Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезу, которую я даже не заметила.
Я смотрела на него и не могла говорить. Слова застревали в горле, а слезы текли по щекам — беззвучно, горячо.
— А еще, — добавил он, и голос его стал мягче, почти шепотом, — если мы будем вместе — я обещаю тебе, что мы сделаем этот мир лучше. Чтобы дети, которые родятся у других, никогда не проходили через то, через что прошла ты. Разве этого не достаточно?
Я не выдержала. Я подалась вперед и сама поцеловала его — крепко, жадно, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами. Он ответил сразу — обнял, притянул к себе так сильно, будто боялся, что я исчезну.